Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Я мрачно посмотрел в сторону пролома, где мои Дикие Строители продолжали двигаться с такой нечеловеческой скоростью и моторикой, что обычный глаз почти не успевал отделять один их точный и выверенный жест от другого. Золотистые хитиновые спины то и дело мелькали в клубящихся облаках пыли, их многосуставчатые руки с неестественной силой вдавливали камень в камень, стаскивали тяжёлые балки и поворачивали целые куски стены так, будто те были не многопудовыми глыбами, а лёгкими детскими кубиками. Живые люди рядом с ними работали на пределе, из последних сил, они волокли мешки с песком, доски, камни и бочки со смолой, и вся эта суета со стороны казалась уже не строительством, а лихорадочной, отчаянной попыткой заштопать разорванное брюхо города до того, как из него снова полезут чужие грязные когтистые лапы.

— Витор! — позвал я, стараясь не повышать голоса сильнее необходимого, потому что моё горло после пыли, криков и дыма саднило так, словно я и вправду полдня жевал битое стекло.

Он обернулся не сразу. Сначала властным жестом показал двум бойцам, куда именно следует оттащить тяжёлые ящики с гранатами, затем молча и с каменным лицом дослушал доклад подбежавшего младшего командира и только после этого подошёл ко мне, на ходу вытирая с лица серую кашу из пота и осевшей на кожу каменной взвеси. Вид у него был такой, будто его только что вручную вынули из-под рухнувшей стены, хорошенько встряхнули, поставили обратно на ноги и сухо приказали продолжать руководство обороной. И если быть совсем честным перед самим собой, то это описание не так уж далеко ушло от печальной реальности нашего нынешнего положения.

— Что ещё горит? — спросил он, и в его голосе слышалась та предельная степень физического и нервного износа, за которой следует либо обморок, либо полное ледяное безразличие к опасности.

— Всё горит, — ответил я, стараясь говорить веско и спокойно, чтобы мой голос не выдал закипающего внутри раздражения. — Поэтому конкретно этот участок я целиком оставляю на тебе, а Диких Строителей не трогай, они продолжают работать по моей прямой задаче. Людей вдоль всего квартала не размазывай тонким слоем, лучше держи основные узлы, укрепляй баррикады и стрелковые дома, а паромобили поставь в тени зданий так, чтобы их башни могли бить прямо в горловины проходов. Если кто-то из чиновников или местных жителей начнёт вдруг вопить про своё бесценное имущество, немедленно отправляй этих страдальцев ко мне, я их лично утешу носком сапога.

Витор криво усмехнулся, но в этой гримасе не было ни капли веселья, а только свинцовое понимание того, что выбора у нас действительно нет. Он посмотрел на меня, и я увидел в его взгляде немой, но совершенно отчётливый вопрос.

— Ты куда собрался, Кровавый Генерал?

Я посмотрел поверх его плеча туда, где мои строители уже окончательно превратили прямую когда-то улицу в ломаную, перекрученную кишку для будущего боя. Внутри меня снова шевельнулась та самая холодная и неприятная ясность, от которой никогда не становилось легче на душе, зато становилось гораздо проще действовать и принимать неотложные решения.

— Недалеко. В свой старый кабинет в Гранитном Форте, — ответил я, поправляя на плечах ремни разгрузки, которые, казалось, за последние часы вросли в тело. — Мне нужно проверить одну Руну, пока ещё есть немного времени перед штурмом.

— Сейчас? — Витор даже не попытался скрыть своего глубокого сомнения, и его брови медленно поползли вверх, собирая на лбу морщины. — Кир, если это очередная твоя затея из разряда тех, когда ты один лезешь в пасть к маблану, чтобы просто посмотреть насколько остры его клыки… Давай я тебе заранее скажу, что идея мне совершенно не нравится. Сила не Рунах, как ты видишь. Она в стойкости, мужестве и дисциплине, что прочнее зирдина. А идеи…

— Она мне самому нравится, Витор, примерно так же, как зубная боль в затяжном походе, — отрезал я, чувствуя, как глухое раздражение начинает закипать внутри. — Но если это сработает, у нас появится шанс чуть лучше понять какие козыри на самом деле держим в руках.

— А если не сработает?

— Тогда у нас останется всё то же самое, что и сейчас, только я вернусь ещё злее, чем был до этого.

Витор несколько долгих секунд смотрел на меня так, словно прикидывал, стоит ли продолжать этот бесполезный и предсказуемо безрезультатный спор, но потом тяжело, с шумом выдохнул и просто махнул рукой, молча признавая моё право на этот риск.

— Иди уже, — проворчал он, отворачиваясь. — Я здесь справлюсь, пока стены стоят.

— Я знаю, Витор…

Он хлопнул меня по плечу и я пошёл прочь, стараясь не смотреть лишний раз на тех, кто неподвижно лежал у стены под грязными, пропитавшимися кровью и пылью плащами. Мёртвых уже начали собирать отдельно от раненых, и даже в этой простой, будничной сортировке тел было столько обыденной правды войны, что у меня непроизвольно сводило челюсти. Живых тащили к лекарям в слабой надежде на чудо, мёртвых просто откладывали в сторону, оружие с них аккуратно снимали, а патроны и гранаты тщательно собирали, потому что суровая, бесчеловечная логика осады не позволяла оставлять то что может пригодиться на трупах из какого-то абстрактного уважения к их последнему пути. Уважение оставалось при нас, в наших сердцах, только вот патронов от него в подсумках, к сожалению, не прибавлялось.

Дорога к старому защищённому кабинету при форте заняла гораздо меньше времени, чем я ожидал, но отняла больше сил, чем я имел право сейчас тратить. Я шёл через город, который ещё этим утром отчаянно пытался выглядеть жилым и мирным местом, а теперь всё увереннее и быстрее превращался в бездушную военную схему, начерченную на карте кровью и огнём. Каждая улица теперь означала для меня лишь сектор прострела, каждый дом виделся мне только как потенциальная огневая точка, любой двор превратился в скрытый проход для манёвра, а всякий широкий проезд вызывал у меня навязчивое желание немедленно перегородить его. По пути мне несколько раз пытались сунуть под нос какие-то доклады, списки и жалобы, спрашивали совета о раненых и умоляли о подкреплении, но я лишь отмахивался короткими, отвечая рублеными фразами. Сейчас мне было жизненно необходимо не распылиться на тушение тысячи мелких пожаров, а попытаться открыть тот самый сундук, о существовании которого я слишком долго и преступно не вспоминал.

И вот это моё забвение казалось мне особенно непростительным. Дело было не в том, что я смертельно устал, и не в том, что город трещал по всем швам под напором врага, который оказался умнее, хитрее и быстрее, чем нам всем хотелось бы. Самым паршивым было ясное, отчётливое понимание того, что я всё это время таскал при себе золотую Руну-Существо и всё это время обращался с ней как с редким, экзотическим сувениром из разряда тех вещей, с которыми разбираются когда-нибудь потом. «Потом» — это очень удобное и коварное слово, оно замечательно помогает тем, кто хочет незаметно для самого себя доехать до полной и окончательной катастрофы на рельсах собственной недальновидности.

Кабинет встретил меня тяжелым, застоявшимся воздухом с отчётливым запахом старого дерева, оружейного масла, металла и пыльной бумаги. Здесь царила плотная, осязаемая тишина, которая бывает только в помещениях, специально и тщательно защищённых от лишних ушей и соглядатайства. На столе в живописном беспорядке лежали карты, несколько пустых гильз, исписанные листы и чужие доклады, и мне на мгновение показалось, что моя собственная чудовищная усталость, которую кто-то аккуратно снял с меня утром, теперь с ехидной заботой вышла обратно на самое видное место. Я закрыл за собой тяжелую, обитую металлом дверь, прошёл к столу, даже не пытаясь снять грязной, заскорузлой формы и латы Красной Роты, и только теперь заметил, насколько сильно они изменились за последние часы. Ткань на рукаве задубела от чужой крови и известковой пыли, на груди темнели жирные пятна копоти, ремни подсумков немилосердно тянули плечи вниз, а ладонь, которой я оперся о край столешницы, оставила на полированном дереве четкий и грязный след.