— И снова здорово… — пробурчал я на русском.
— Что ты сказал? — спросил Хасан.
— Да так, междометие, — ответил я.
— У тебя очень хороший фарси, — похвалил меня Хасан. — Ты носитель?
— Скорее, переносчик… — с усмешкой ответил я. — Выучил у персов.
— Ха-ха… — посмеялся Хасан, а затем остановил тележку перед стальной дверью. — Мы приехали. Веди себя хорошо и нам не придётся отрубать тебе конечности.
— Ага, буду иметь в виду, — ответил я.
Он загнал тележку в камеру, расстегнул ремни и помог мне перебраться на нары.
— Завтрак, обед и ужин по расписанию, висящему на двери, — сообщил он мне, сняв с моей головы мешок. — Ещё раз повторю: в твоих же интересах принять свою судьбу. Твоя жизнь, от этого, станет только лучше.
На вид ему лет тридцать с лишним, роста он примерно метр восемьдесят, комплекции средней, а ЭМ-силуэт выдаёт в нём слабого КДшника, которого я мог бы сломать одной левой, будь у меня одна левая.
Внешность выдаёт в нём араба, возможно, египетского — я в сортах арабов не разбираюсь, поэтому они для меня выглядят одинаково. Ну, то есть, не одинаково, но в субэтносах их я разбираюсь не больше, чем свинья в видах абрикосов.
— Учту это, — пообещал я.
Хасан вывез тележку из камеры, после чего стальная дверь была закрыта на три замка.
— Аха… — выдохнул я.
Камера напоминает мне карцер в Ахвазе — примерно три квадратных метра площади, стальной стол, вмурованный в бетонный пол стул, но зато есть небольшое зарешеченное окошко диагональю около пятнадцати сантиметров.
Из элементов невиданных удобств тут есть нары, которые можно закрепить на стене, стальной унитаз и даже место со сливным отверстием в полу и торчащим из стены краником.
«Тяжёлый люкс…» — подумал я, оценив удобства.
Только вот задерживаться тут я не собираюсь — надо втереться в доверие к местным, а затем выработать план и рвать отсюда когти.
«Работорговля, мамлюки, блядь, какие-то…» — подумал я, устраиваясь на нарах поудобнее. — «Но, ладно — сделаю вид, что принял правила игры и смирился с судьбой».
Как показала практика, ёбля каких-то левых баб неизбежна: не можешь — научат, не хочешь — заставят. В конце концов, всё закончится так же, как в Ахвазе — меня прикуют к кровати в роли стационарного хуя, будут пичкать лекарствами и ничем хорошим это точно не кончится.
Мне нужна хоть какая-то мобильность, а без рук и ног мобильность получается сильно ниже среднего.
А ещё мне нужны калории, просто обязательно — если не будет запасов, то мне не добраться до дома. Я сдохну на полпути, даже не в бою, а просто от истощения.
«Ладно-ладно, суки…» — решил я. — «Ох, суки-суки…»
Смотрю на график, висящий на двери, и вижу слова, написанные на арабском. Прочитать-то я их могу, ведь фарси использует арабский алфавит, но прочитанное вообще не вносит ясности в то, что же тут написано…
Отдельные слова понятны, конечно, но даже это не 100%, так как одинаковые слова легко могут иметь совершенно разное значение на фарси и арабском, потому что и ежу должно быть известно, что фарси — это язык из индоарийской языковой группы, а арабский — из семитской языковой группы.
Получается, я зря учил фарси, так как это полностью бесполезно — вряд ли арабы свободно болтают на фарси, и вряд ли фарси как-то сильно поможет мне лучше понимать их.
Алфавит их мне полностью понятен — это, конечно, круто, но вот языковой барьер это преодолеть если и поможет, то не очень-то и сильно.
В любом случае, я внимательно прочитал график и понял, что завтрак тут в 8:00, обед в 14:00, а ужин в 20:00, а на часах, висящих над дверью, уже 7:17, то есть, имеется перспектива позавтракать. Скоро я узнаю, чем тут кормят и насколько плотно.
Выжидаю отмеренное время, размышляя о перспективах бегства, и, словно всё это организовано очень педантичными немцами, из коридора донёсся скрип тележки.
Дверь камеры была открыта и я вновь увидел Хасана.
— Приветствую! — доброжелательно улыбнувшись, сказал он. — Это Леолия…
Вслед за ним вошла женщина, одетая в чёрный хиджаб, закрывающий всё её тело и оставивший ей лишь прорезь для глаз, чтобы она реже разъёбывалась об стены и пол.
— Она будет кормить тебя и ухаживать за тобой, — сообщил мне Хасан. — Леолия…
Далее он сказал что-то на арабском, и женщина поклонилась.
— Оставлю вас, — сказал Хасан и покинул камеру.
— Дарова! — приветствовал я Леолию на английском. — Зови меня Студентом.
По глазам её вижу, что она не из местных — слишком уж они голубые.
— Леолия, — представилась она. — Я не очень говорю по-английски.
Акцент у неё французский.
— Фарси? Русский? — предложил я.
Она лишь отрицательно мотнула головой.
— Эх, проблема… — произнёс я. — По-французски не говорю, к сожалению, поэтому придётся говорить по-английски.
— Хорошо, — ответила женщина.
— Я чувствую охуительный запах, исходящий из вон той кастрюли, — произнёс я. — Может, прекратим мять сиськи, и приступим к самому главному?
— Ты хочешь сказать… — начала Леолия.
— Да-да — подтаскивай тележку и начинай кормить меня, — покивав, ответил я, после чего приподнял свои культи. — А то у меня лапки…
Она выполнила требуемое, и аккуратно села на край нар.
— М-м-м, заебись… — прошептал я, прожевав первую порцию угощения. — Это что такое?
— Это кебда, — ответила мне Леолия. — Печень.
— А-а-а, круто, — сказал я, продолжив жевать. — Очень вкусно — мой респект шеф-повару…
Ну, тут сразу стало ясно, что эмир хочет завоевать моё расположение, так как этой кебды он прислал целую кастрюлю. По моим прикидкам, в кастрюле не менее десяти-тринадцати литров. Я очень ценю этот широкий жест.
Леолия ничего не ответила, а лишь продолжила кормить меня с ложки.
— Откуда ты? — спросил я, прожевав очередную порцию кебды.
— Я жила в Риме, Итали, — ответила она. — Но потом бежала на север, в Турин — хотела добраться до Франс.
— Не получилось? — уточнил я.
— Получилось, — покачав головой, ответила она. — Меня поймали уже во Франс — люди местного лорда. Они продали меня в Ниццу, а уже там, на рынке, меня купили люди эмира.
— Нихуя себе у тебя повороты судьбы… — произнёс я. — Значит, у вас тут процветает работорговля?
— Женщины, — сказала она.
— М-м-м, — протянул я. — Логично. А как дела у Италии?
— Плохо, — ответила Леолия. — Не знаю, как сейчас, но было плохо.
— В чём именно проявлялось «плохо»? — поинтересовался я.
Это мне нужно сугубо для общего развития — когда ещё можно услышать о судьбе Италии от, можно сказать, очевидца?
— Голод, — ответила женщина. — Еды нигде не было, поэтому умерли очень многие. Я не могла выбраться из Итали, а когда стало спокойнее, попала в рабы.
— Это печально… — посочувствовал я ей.
— Это же не заразно? — спросила она, неделикатно ткнув пальцем в сторону моей культи левой руки.
— Ну, если будешь выёбываться, то тебе тоже руки отрубят, — усмехнувшись, ответил я.
— Я не об этом, — сказала она. — Я о твои кюир… коже.
— А-а-а, ты о коже, — произнёс я, поняв, о чём она. — Нет, это надо заслужить.
— Заслужить? — с недоумением переспросила Леолия.
— Это побочный эффект моей способности, — пояснил я. — Не переживай, это передаётся только половым путём — детям.
Она коротко кивнула и продолжила перемещать еду из кастрюли в мой рот.
— Давно ты здесь? — спросил я.
— Больше года, — ответила Леолия.
— М-м-м, — протянул я. — Давно. Наверное, ты многое знаешь о том, какие тут расклады? Что за султан, что за эмир — кто кому подчиняется и так далее?
— Я не могу говорить об этом, — сказала она.
— Так ты родом из Франции или из Италии? — спросил я.
— Из Франс, — ответила она. — Но переехала в Рим в 2017 году.
— А зачем? — спросил я.
— Мне нравилась Итали, — сказала она.
— Итали ей нравилась, блядь… — пробурчал я недовольно. — Ебать у вас всё просто!
