Джек остановил проигрыватель. Нужно было успокоиться. С одной стороны, он понимал, почему Макаров промолчал. Но почему он все это начал? Ответ будет дальше? Джек опустил иглу обратно. Легкое шипение, и снова голос Макарова.
— Я понимаю, что ты можешь не принять мое решение, и, если захочешь отправиться в Америку, пусть будет так. У Корнилова лежат документы на корабль, который довезет тебя и всех, кто также захочет уехать, до Сиэтла. Так вы сможете вернуться на родину и начать жизнь заново. У вас будут деньги и у вас будет мир, потому что мы заберем себе лишь часть побережья и не пойдем дальше…
Джек снова поднял иголку — нужно было выдохнуть. С одной стороны, было приятно, что Макаров не забыл ни про него, ни про других американцев, что работали в русской Маньчжурии. С другой, писатель понимал, что это вопрос не только порядочности, но и безопасности. Положиться на лояльность тех, с кем ты сейчас воюешь, дело непростое.
Он снова включил запись. Шипение, до носа долетел запах спирта, которым совсем недавно протирали пластинку…
— Тем не менее, я буду до последнего надеяться, что ты останешься. Мне бы хотелось, чтобы я смог поговорить с тобой в этот момент лично, я даже думал, что так и получится, но сейчас обстоятельства сложились так, что мне пришлось возглавить поход самому. Мы…
Макаров снова не договорил. Только на этот раз Джек не выдержал и не просто остановил пластинку, а врезал по ней кулаком со всего размаху. Шеллаковый диск разлетелся на осколки, так и не доиграв до конца, но американцу было уже плевать. Он на самом деле пытался дать Макарову и России шанс, но у всего есть границы. В том числе и у умения прощать.
— Я не самый сильный человек в этом мире, — Джек сжал кулаки. — Я не самый умный, не самый талантливый, но… Я всегда помню добро и зло. И еще я всегда держу слово, и на этот раз я клянусь, — его дыхание сбилось. — Я клянусь, что возьму твои чертовы деньги, твой чертов корабль, а потом приплыву в Америку и помогу скинуть вас всех в океан.
Взгляд снова скользнул к бутылкам, но теперь американец тем более не собирался пить. У него было дело, ради которого ему потребуется каждая минута и все силы, что еще остались у него на этой земле.
* * *
В Токио слушали радио. Обычно император просто читал новостные сводки, но на этот раз лично просидел всю ночь у приемника, пока не прозвучала та самая запись.
— Сегодня ровно в 6 часов утра…
Макаров закончил говорить, и все собравшиеся в кабинете Мацухито гости замолчали. Каждому нужно было хотя бы пару минут, чтобы обдумать услышанное до самого последнего слова. Их порядок, повторы, ударения — все имело значение.
— Ну что ж, — первым, поклонившись императору, заговорил премьер-министр Кацура Таро. — Вынужден признать, что я ошибался в Макарове, и он сдержал данное нам обещание. Вся ответственность за инцидент взята на себя Сацумой, и я могу уже утром начать консультации с британским и американским послами, чтобы они поскорее выделили нам новые кредиты. Уверен, если мы пообещаем разобраться с занятыми на другом конце мира сепаратистами, то нам не откажут.
— Не надо, — коротко ответил Мацухито.
— Но почему? — чуть не взвился премьер, который чем дальше, тем больше начинал думать только о себе. — Разве вы сами не планировали воспользоваться ситуацией? Что изменилось?
— Ничего, — Мацухито был спокоен, как Будда. — Но как раньше мы молчали, так потерпим и еще пару часов. Или даже дней. Если ваши друзья сами будут вынуждены обратиться к нам с просьбой, то и получим мы гораздо больше. И да, — император окинул премьера убийственным взглядом. — Мне не нужны кредиты. А вот от безвозмездной помощи наших союзников мы, конечно, не откажемся.
Глава 15
Теодор Рузвельт любил Белый Дом. Белые стены из песчаника Аквиа-Крик и симметричные колонны — это элегантная неустаревающая неоклассика. Три года назад Чарльз Макким закончил реконструкцию западного крыла, превратив его в официальное рабочее место президента. Тут работать, в восточном жить. Удобно — в случае чего дойти до Овального кабинета можно за считанные минуты.
Правда, были тут и минусы. Люди знали, что президент всегда рядом, и не стеснялись вызывать Рузвельта, даже если его участие было не так уж и нужно. Впрочем, сегодняшний день точно был другим. Утренние новости о захвате Сан-Франциско всколыхнули всю Америку, и вот теперь вместе с президентом собрались люди, которые должны были решить эту проблему.
Элиу Рут — государственный секретарь и ближайший помощник Теодора. Именно он курировал все дела по Русско-японской войне, которая сначала закончилась без всякой пользы для Северо-Американских Штатов, а теперь и вовсе выплеснулась на их западное побережье. Рядом с ним сидел Гиффорд Пинчот. Казалось бы, зачем на таком собрании руководитель Лесной службы? Но именно благодаря ему Теодор держал за бубенцы половину крупнейших корпораций Америки, которые неожиданно обнаружили, что государство может и спросить за уничтожаемую ими природу. Впрочем, так ли важны поводы, если люди умеют читать между строк?
— Прошу прощения, — последним в кабинет влетел Уильям Тафт.
Сейчас военный министр, а еще недавно губернатор Филиппин — то есть он разбирался и в армейских делах, и в азиатах.
— Мобилизация? — уточнил Рузвельт.
— Разослал приказы, как только вы объявили чрезвычайное положение. Когда Конгресс соберется и все утвердит, мы сделаем уже половину работы, — успокоил президента Тафт.
Рузвельт даже немного выдохнул: приятно, когда рядом с тобой собрались люди, которые не боятся, а главное, еще и умеют действовать самостоятельно. Он даже впервые задумался о том, что из ситуации можно и пользу извлечь. Внешний враг, доблестная армия, которая его уничтожит — все вместе это должно сплотить нацию вокруг него, и тогда можно будет замахнуться даже на то, что раньше казалось невероятным.
— Я достал пластинку, — отдышавшийся Тафт положил на стол плотный бумажный конверт. — Как вы знаете, Джон Маклин из «Цинциннати Энквайер» недавно купил «Вашингтон Пост», и у него есть интересное правило. Он просит записывать все русские передачи, чтобы удобнее потом было использовать их в будущих статьях. Вот и сейчас, пусть послание вышло и в необычное время, его люди все успели.
— Ставьте, — только и сказал Рузвельт.
Сам он не успел ничего услышать лично, так что о фактически объявлении войны знал исключительно в пересказе. И вот пластинка раскрутилась, а потом по овальному кабинету разнесся такой непривычный для американского уха русский голос. Причем даже английский с этим их странным акцентом выходил каким-то другим, неправильным… Но звучало сильно!
— Вы обратили внимание? — вскинулся Рут, как только запись остановилась.
— Про Сацуму? Как японцы прикрываются своими якобы бунтовщиками? — фыркнул Тафт.
— Нет… Самое начало! Этот русский говорит, что они не признают власть британских бунтовщиков. Это он нас так называет!
— Думаете, это рука англичан? — задумался Рузвельт. — Эдуард VII в отличие от своей матери никогда не казался мне способным на подобные поступки.
— С другой стороны, — продолжил Рут, — британские марионетки окружают нас со всех сторон. Даже в условно нейтральные страны вроде Мексики они закачивают деньги и стараются каждый год усиливать свое влияние. Сейчас они единственные, кто помимо нас ведет активную политику в западном полушарии, и это делает их сильнее, но в то же время слабее. Когда есть только мы и только они, Лондону довольно сложно применять свою обычную тактику. Начинать войны чужими руками. И тут столь внезапная и удачная для них атака. Бывшие враги примирились и сами по себе решили переплыть через Тихий океан — случайность? Не верю.
— Да, это неприятно, — согласился Тафт, думая, впрочем, о своих делах. — Через два месяца мы приведем к Сан-Франциско флот из Атлантики. Объединившись с кораблями из Сиэтла, мы станем в разы сильнее и перетопим все японские суденышки — это бесспорно. Но что дальше? Их армия! Сколько они навезли солдат? Десять, двадцать тысяч… Без поддержки из-за океана они окажутся подобны загнанной в угол крысе. Будут сражаться до конца, а потом разбегутся сотнями банд, после которых хаос времен Дикого Запада может показаться райской эпохой.
