Сорок третий 7 (СИ) - Земляной Андрей Борисович

Альда, просмотрев его пометки, задержалась на этой строке.

— Это, кажется, единственный пункт, по которому наш муж потребовал бы немедленного исполнения без обсуждений.

Рист ответил сухо:

— И был бы прав. Публика может простить непонятную роспись на потолке, но не очередь в коридоре.

После этого Лиара положила перед ним второй лист.

— Это предварительные правила. Политические клубы не получают помещений в постоянное пользование. Они могут арендовать зал для единовременной открытой лекции или диспута, но без закрытых собраний, взносов на месте и без агитации среди детей. Профсоюзные организации получают право проводить образовательные занятия, юридические консультации, встречи по условиям труда. Но Дом культуры не становится штабом ни одной группы.

Широкоплечий рабочий представитель с густыми бровями нахмурился.

— Если рабочих пустят петь и рисовать, но не пустят говорить о своих делах, это будет не дом, а красивая коробка.

Лиара не стала отвечать коротко. Она повернулась к нему всем корпусом, чтобы остальные тоже видели: разговор идёт не с возражением, а с человеком, чьё сомнение заслуживает ответа.

— Говорить о своих делах вы будете сколько угодно. Для этого и нужны комнаты по профессиям, библиотека, правовые лекции, консультации юристов по договорам, встречи по безопасности труда, собрания по условиям работы. Но я не позволю превратить Дом культуры в место, где рабочему человеку сначала объясняют, что он пешка, потом требуют взнос, а потом отправляют кричать под чужой флаг. Если мы строим дом для людей труда, он не должен стать удобной конюшней для тех, кто любит ездить на чужом возмущении.

Рабочий представитель слушал хмуро, но уже без прежней настороженности.

— Это придётся записать прямо. И вывесить, чтобы потом никто не объяснял, будто понял иначе.

— Обязательно, — сказала Лиара.

Рист снова вернулся к листам.

— Если вы хотите настоящий Дом культуры, а не богатую игрушку, вход должен стоить мало. Часть занятий — бесплатно, библиотечные часы и открытые лекции тоже. Но полностью бесплатным всё делать нельзя. Бесплатное слишком быстро начинают считать ничьим. Нужны символические взносы за кружки, льготы для детей, бесплатные часы для тех, кто не может платить, и понятное правило: человек приходит не к барыне за милостью, а в свой дом, где тоже несёт долю расходов.

Эта мысль неожиданно понравилась рабочим представителям. Не сразу, не с восторгом, но именно так, как нравятся вещи, способные пережить первое раздражение.

Название решили пока не придумывать. Молодой юрист неосторожно начал с «Дом культуры имени…», но осёкся под несколькими взглядами.

Лиара спокойно объяснила, что ничьего имени на здании пока не будет. Имена начнут делить раньше кирпичей: один захочет короля, другой — святого благотворителя, третий — погибшего рабочего, четвёртый — себя, но посмертно и заранее. Название должно принадлежать месту, а не человеку. Пока пусть останется рабочее. Когда здание начнёт подниматься, город сам попробует его назвать. Иногда город умнее совета, хотя полагаться на это без проверки она бы не стала.

Через три дня о проекте уже знали те, кому официально никто ничего не сообщал.

Марсана плохо хранила тайны, связанные с деньгами, строительством и фамилией Таргор-Увир. В конторах фондов начали пересчитывать прежние сметы. В рабочих чайных спорили, будут ли в новом доме пускать женщин в хоры вместе с мужчинами и можно ли записаться в театральный кружок, если всю жизнь умел только ругаться на складе. В газетных редакциях пытались понять, как подать новость: как благотворительность, социальный опыт, удар по старой системе фондов или семейную причуду слишком влиятельных людей.

Больше всего нервничали не рабочие и не журналисты.

Нервничали те, кто годами доил фонды. Эти люди редко брали много сразу. Они считали себя почти честными, потому что умели воровать не грубо, а медленно и печально. Простыни чуть тоньше, муку хуже, краску дешевле, дрова сырые, лекарства через правильного поставщика, мясо с такой усушкой, будто оно ехало не по городу, а через пустыню. Но при Лиаре такие объяснения начали плохо работать. Теперь же появлялся большой открытый проект с публичной сметой, ревизией и рабочими представителями. Если он удастся, многие старые привычки, в общественном мнении перестанут выглядеть традицией, а станут выглядеть воровством.

Первым пришло письмо от Союза Помощи. В нём проект приветствовали, называли своевременным, выражали готовность взять на себя «координацию морально-просветительской части» и предлагали включить в совет трёх достойных людей.

Альда прочитала письмо за завтраком, передала его Лиаре и сказала, что «три достойных человека» — почти трогательная скромность. Один из них двадцать лет просвещал бедных через собственную типографию, от чего бедные за это время получили две брошюры и ни одной книги, зато типография выросла в три раза, второй занимался нравственными лекциями для рабочих девушек и не мог находиться в одной комнате с хорошенькой горничной без последующего лёгкого скандала, а третий просто считался дураком, вероятно, для равновесия.

Ответ получился коротким. Союз благодарили за внимание, обещали приглашать его представителей на открытые мероприятия и сообщали, что состав попечительского совета определяется по профессиональному принципу. Слово «профессиональному» Альда подчеркнула карандашом и осталась довольна.

Вторыми пришли радикалы.

Разумеется, не лично. Лично такие люди появлялись только там, где можно встать на трибуну. Сначала вышла статья в маленькой газете «Рабочий гром» под названием «Культура или золотая клетка?». Автор, скрывшийся под подписью «Сын молота», объяснял, что богатые собираются отвлечь трудящихся от борьбы песнями, театром и дешёвыми книжками. Он призывал не позволить аристократам превратить рабочие районы в парк для воспитанных просителей.

Лиара прочитала статью дважды и отметила, что автор не совсем глуп. Ардор, которому она показала текст вечером, сказал, что именно это хуже всего: совсем глупый просто кричал бы, а этот понимает, чего боится. Он боится не театра и не хора, а места, куда рабочие смогут приходить без его разрешения. Толпе нужен крикун, людям нужен дом, и крикуны такие дома не любят.

Альда предложила не отвечать. Лучше собрать рабочих представителей и показать им устав. Если они сами увидят правила, газете придётся спорить не с Лиарой, а с теми, кого она якобы собиралась заманить в золотую клетку.

Ну и в конце, пришла представительница старых благотворительных денег. И конечно же лично, чтобы все почувствовали вес и тон визита.

Графиня Ровенса Таль появилась в конторе Лиары во второй половине дня, когда на столе уже лежали сметы по будущему Дому культуры, список возможных жертвователей, первые замечания Моргена Риста и отдельная записка Альды о людях, которых нельзя подпускать к проекту даже в качестве покупателей дверных ручек. О визите сообщили заранее, но так поздно, что отказ выглядел бы почти демонстрацией. Графиня умела выбирать не только слова, но и время.

Она вошла с секретарём, несущим подмышкой тонкую папку из алого сафьяна и выражением лица женщины, привыкшей видеть в молодости не достоинство, а недостаток, поддающийся исправлению хорошими манерами, парой болезненных уроков и правильным кругом знакомств. Одета графиня была без показной роскоши, но каждая деталь говорила о старых деньгах, старых домах и старой уверенности в праве входить туда, куда другим следовало просить приглашения.

Лиара поднялась ей навстречу, поздоровалась и предложила сесть. Графиня не спешила занимать кресло. Сначала она осмотрела комнату, бумаги на столе, секретаря Лиары у бокового столика, закрытую дверь соседнего кабинета, где работала Альда. Этот взгляд не выглядел грубым, но считал людей, папки и двери ничуть не хуже хорошего сыщика.

Когда Ровенса Таль наконец села, её улыбка оставалась почти ласковой, хотя и несколько резиновой.