* * *
Наутро, ещё до завтрака, Тайка услышала стук в дверь и, накинув на плечи шаль, выскочила на улицу. Она ожидала увидеть Илью. Или, может быть, Майю – та ведь должна была уже узнать добрые новости. Но во дворе никого не оказалось. Только на крыльце стояла корзинка, полная всякой снеди. Чего там только не было! И связки вяленой рыбки, и белые грибы с подберёзовиками – явно утренние, самые свежие, без единой червоточинки, и земляника (откуда только взялась, лесная ведь ещё не поспела!), и даже горсточка речного жемчуга, собранная в нить: хочешь, как бусы носи, хочешь – вокруг запястья наматывай. Но, самое главное, на дне корзины лежало чудесное платье из белого и светло-голубого шёлка, похожего на струящуюся родниковую воду. По фасону оно очень напоминало одежды, которые носили сами мавки по праздникам: летящие рукава, высокая талия, длинная юбка, а под грудью – широкий пояс, расшитый всё тем же отборным жемчугом. Ух и красотища – глаз не оторвать. И это платье пришлось Тайке впору, как будто на неё и шили.
Записочку на бересте она обнаружила не сразу, а когда прочитала, расплылась в улыбке. Там было нацарапано: «Спасибо тебе, ведьма! Права ты оказалась: ненависть ненавистью не победишь, зато любовь побеждает всё. Сестрицы дарят тебе это платье, чтобы было в чём на выпускной идти. Ты уж повеселись там от души. Увидишь кого из наших – не пужайся, мы просто потанцевать зайдём».
Подписи не было, но Тайка и без того поняла, что это от Майи посланьице. Тем более что на другой стороне была ещё приписка: «А про живику-корень я наврала – не вернётся болезнь. Просто проверить тебя хотела, ты уж прости меня».
Так вот, значит, почему мавка на глаза ей показываться не стала! Вину чувствовала за обман. А Тайка, надо сказать, на неё ничуть не разозлилась: новость-то хорошая! Эх, вот бы этого живики-корня на зиму запасти, чтобы не болеть, когда всех гриппом накроет! Да, наверное, редкий он…
От радости, что всё хорошо закончилось, она готова была прыгать от счастья. И запрыгала, когда вдруг тренькнуло сообщение в телефоне. Мама сообщала, что командировку удалось перенести и теперь она на выпускной приедет. Уже вот даже в автобус села.
– Тая, ты это что, ревёшь, что ли? – Пушок, охая и переваливаясь с лапы на лапу, тоже выполз на крыльцо. – Что ещё случилось? Какая беда? Если чем помочь, так ты скажи. И даже пирожков в оплату не возьму, слышишь?
Тайка сгребла коловершу в охапку и громко чмокнула в рыжую макушку:
– Не волнуйся, Пушочек. Это я от счастья!
Жаркие денёчки
Последние две недели в Дивнозёрье стояла «несусветная жара» – ну, так дед Фёдор сказал. Спать было невозможно даже с открытым окном и под простынёй вместо одеяла, а где-то к полудню Тайка начинала чувствовать себя рыбой, выброшенной на берег, даже несмотря на то, что постоянно обливалась водой из ковшика. А ведь это она ещё неплохо переносила летний зной. Вот Пушок – тот вообще страдал больше всех: неудивительно, с такой-то густой шерстью! Он даже есть толком перестал: лежал себе в тенёчке и жадно глотал холодную воду. Тайке было его ужасно жаль, но что она могла поделать? У неё даже маленький дождичек наколдовать не получалось – тучки упрямились и словно нарочно огибали Дивнозёрье по широкой дуге.
Огороды сохли, земля трескалась от засухи, на садовых деревьях от жары скручивались и желтели листья, деревенские колодцы за эту неделю изрядно обмелели, а на поле давеча случился пожар. То ли мальчишки-хулиганы подожгли траву, то ли кто-то неудачно бросил окурок – теперь уже и не узнаешь. Спасибо Танюшке, младшей сестре соседа Лёхи, – та первой увидела дым и подняла крик. Мужики подорвались, от колонки быстренько прокинули шланг, а потом качали воду по очереди, пока всё не потушили.
Из-за этой жарищи и пожароопасности все такие злющие сделались, будто с цепи сорвались. Вот и этим утром Никифор с Пушком опять поцапались из-за сущей ерунды. Домовой только что прибрался, а бестолковый коловерша ввалился в дом и наследил всюду грязными лапами, а когда Никифор кинул в него полотенцем, смертельно обиделся. Мол, его тут в грош не ставят, шпыняют вечно, а он, между прочим, дом охранял всю ночь, замаялся. Домовой же ответил, что видел, как тот охранял: дрых опять на яблоне, аж листья от храпа тряслись. В общем, слово за слово – и наговорили друг другу лишнего. Тайка пыталась было вмешаться, да куда там! Эти двое и слушать её не стали. Хоть не подрались, и на том спасибо…
Теперь каждый сидел и дулся в своём углу, а Тайка заново мыла полы и вздыхала. Конечно, именно в этот момент приспичило появиться гостям: за окном вдруг стукнула калитка, послышались торопливые шаги, а затем и осторожный стук в дверь. Тайка разогнулась, вытерла вспотевший лоб и бросила в ведро мокрую тряпку.
– Ну кто там? Заходите!
Она ожидала увидеть Марьяну или деда Фёдора (ну а кто ещё к ней ходит чаще всех?), но, к её удивлению, на пороге возник Лёха – гитарист, заводила и предводитель окрестных хулиганов, головная боль всех деятельных бабулек и участкового дяди Семёна.
– Привет. – Он мялся на пороге, не решаясь ступить на только что вымытый пол.
– Ой, это ты? – Тайка вытерла мокрые руки о фартук. – Какими судьбами?
Не то чтобы они с Лёхой часто общались. Пару раз он звал её прийти на лавочки, где каждый вечер собиралась местная молодёжь, но Тайка не очень-то любила шумные сборища, поэтому чаще всего отказывалась под каким-нибудь благовидным предлогом. Вскоре Лёха и сам отстал. Да и приглашал-то небось больше из вежливости.
– Ты только не обижайся… – протянул он, взъерошив пятернёй русый ёжик на макушке. – Люди в деревне болтают, что ты – ведьма. Не подумай, что я верю во всякую потустороннюю чепуху, но… В общем, совет мне нужен.
– Да ты проходи, садись, только шлёпки сними, ладно? Может, чайку?
От чая Лёха отказался. Даже странно было видеть грозу Дивнозёрья в таком смущении. Он опустился на краешек табурета, по привычке закинув ногу на ногу, и понизил голос до шёпота, как будто кто-то чужой мог их подслушать:
– Слышь, а бывает так, что дома заводится какая-нибудь дрянь? Ну, типа барабашки.
– Всякое бывает, – невозмутимо ответила Тайка, усаживаясь напротив с кружкой кофе. – А что?
– Да батя с мамой и прежде собачились, – Лёха шумно вздохнул, – а тут прям оба как с цепи сорвались. Ругаются с пеной у рта, на Таньку малу́ю орут. Вчера по заднице ей надавали ни за что. Типа слишком долго на улице с подружками гуляла. Я вступился, сказал, что она вообще-то не просто так без дела болталась, а пожар предотвратила, – так и мне досталось на орехи.
Он потрогал покрасневшее левое ухо, которое выглядело немного больше правого.
– А почему ты решил, что тут дело нечисто? – пожала плечами Тайка. – Сам же говоришь, что дружно они не жили. Да и я слыхала, как твой папка на домашних орёт. Голос-то у него зычный, на пол-улицы разносится.
– Да не, он просто громогласный. Поорёт и перестанет. Я-то думал, что за столько лет уже привык, а вчера вдруг таким гневом меня накрыло… Думал, убью его прямо там. Еле сдержался.
А вот это и впрямь уже подозрительно. Лёха, может, и бедовый парень, но вообще-то не злой. Помнится, когда Тайка ещё в школу не ходила, показывал ей слепых котят, которых сам из пипетки молоком выкармливал. И за местную малышню всегда вступался, если кто обижал. Неужели всё от жары?
– Я думал из дома свалить от греха подальше, переждать. Но, боюсь, у них и без меня скоро до смертоубийства дойдёт. – Он глянул на Тайку с такой надеждой, что та не смогла отказать.
– Ладно, посмотрю я, что там у вас завелось. Может, и правда барабашка. Но придётся тебе меня в гости позвать. И лучше бы тайком, чтобы родители не видели.
– Не выйдет. – Лёха вмиг погрустнел. – У бати сейчас отпуск, дома сидит. А мать – так вообще на больничном, у неё артрит, ноги… Могу тебя разве что пригласить к нам на ужин. Ну, как свою девчонку. Типа познакомиться.
