— Тс-с-с… знаю-знаю. Я плохой. Негодяй. Как меня только земля носит? Отпустил её, позволил уйти туда, куда ей хотелось, — домой. Она не будет ничего помнить и сможет быть счастлива, если повезёт. Есть же у призраков какое-то своё счастье? Просто её не будет рядом с тобой. Другим и такого утешения не перепало: их родные ушли навеки.
— И что мне теперь делать? — Василиса сдавленно всхлипнула.
— Отпустить, — Лис сказал это очень тихо, но мать прочитала по губам и сникла. Глаза, горевшие яростью, потухли, став совсем блёклыми. Ох, может, лучше было бы ей злиться. Но чужую боль не возьмёшь себе всю, как ни старайся.
— Наверное, ты прав, — молвила Василиса бесцветным голосом. — Что ж, больше меня здесь ничего не держит. Ты этого добивался?
Лис кивнул.
— Тогда доделай то, что начал. А меня, прошу, оставь покамест в покое. Я… — она сглотнула. — Не виню тебя. Просто никого сейчас не хочу видеть.
— Мам, только не забудь, что сегодня вечером будет праздник в нашу честь. Мы должны прийти туда весёлыми, иначе отец будет гневаться, — Лис вздохнул; не дождавшись ответа, встал и побрёл к выходу.
В конце концов, каждому бывает нужно поплакать в одиночестве, чтобы хоть немного горя со слезами прочь вышло.
Сам Лис весь день старался сохранить хотя бы видимость спокойствия, но куда там! Не каждый же день твоя судьба решается… Он уже трижды проверил, не сдуло ли ветром вывешенный на окне башни платок — знак для Весьмира и богатыря.
Кусочек белой шёлковой ткани, который он сам закрепил на карнизе, был там, где ему положено, и неистово колыхался на ветру, словно маленькое знамя их будущей свободы, но сердце всё равно сжималось от необлекаемой в слова тревоги.
В замке вовсю готовились к празднику. Судя по головокружительным запахам с кухни, в печи уже зрели черничные пироги — их Лис любил больше всех прочих. Злыдницы начищали полы и выметали из углов паутину, а две деловитые упырицы спешно доукрашали платье для княгини Василисы — изумрудными бусинами по золотой парче. Самому Лису ещё накануне доставили наряд — точь-в-точь как у самого Кощея: из чёрного бархата, только вышитый не серебряной, а золотой нитью. Со змеями, конечно, проклятущими. Да и пёс с ними: всё равно долго носить не придётся.
Парадная туника ладно сидела по фигуре, но облегала так, что гребень, рушник и дудочка за пазуху никак не помещались. Пришлось, таясь и озираясь, прикопать их в саду под сливой. Впрочем, оно даже к лучшему: теперь, если кто и наткнётся на диковинки, пускай ищет вора до скончания веков — ключ-то Лис ещё на рассвете Маржане успел вернуть. О том, что за пропажу могут спросить с крайнего — то есть с мары, — он предпочитал не думать.
Их с матерью покои теперь находились рядом, и они могли бы гулять вместе на одной веранде, если бы захотели. В погожий день занавеси были раздёрнуты, и Лис, усевшись на балюстраду верхом, легко мог наблюдать, чем там занята Василиса.
Мать уже перестала плакать и теперь сидела вся как на иголках: то грызла печенье — одно за другим, без счёта, — то хваталась за вышивание, то пыталась читать книгу, но Лис видел, что глаза её напрочь затуманены, а страницы она даже для виду забывает переворачивать.
Василиса так глубоко задумалась, что не сразу услышала стук в дверь. Пришлось Лису окликнуть её, мол, открой. А тут уже и гостья подоспела: сама вошла, отворив незапертую дверь.
— Анися!
— Василисушка!
Взвизгнув, как малолетние девчонки, они бросились друг другу в объятия. Лис, конечно, остался на веранде — ему ведь велели не лезть.
Он поразился, насколько точно мать описывала Анисью: та и впрямь была похожа на огонёк: рыжая, как осенняя листва, низенькая, но ладная и румяная, как наливное яблочко. От Лиса не укрылось, что подруга матери носит под сердцем дитя. Однако! Похоже, уже в скором времени стоило ожидать появления на свет братика или сестрички.
Он вздохнул: жаль, этого ребёнка в Нави ничего хорошего не ждало…
— Как же ты похорошела, — Василиса взяла подругу за плечи, повертела так и сяк. — Что, пожаловал-таки Кощей тебе молодильное яблоко?
— Ага! По правде говоря, я его выпросила. Как говорится, взяла измором, — Анисья рассмеялась и погладила свой округлившийся живот. — А теперь вот, видишь, чем ещё боженька наградил?
— Не боишься? — охнула Василиса, только сейчас заметив, что подруга-то в положении.
— А ты как думаешь? — Анисья шмыгнула носом. — Ой, а можно я твоё печенье доем? Я из-за всего этого страсть какая прожорливая стала: всё время что-нибудь жую.
— Конечно, — Василиса вернулась за стол и придвинула к подруге вазочку. — Угощайся.
Анисья набросилась на печенье, словно в последний раз ела ещё в том месяце, а сама промеж делом продолжила говорить:
— Дык вот, я старшей женой сделалась, представляешь? Ну, если княгиню не брать в расчёт. А из всех, кто сейчас на женской половине проживает, — я самая старая, — она фыркнула так, что изо рта посыпались крошки. Уж чего-чего, а манер возраст ей точно не прибавил.
— И сколько у тебя нынче подопечных? — Василиса налила чаю себе и гостье.
— Ой, полным-полна коробушка: три дивьих девицы, на войне в полон взятые, и одна навья, а из наших, слава Богу, никого. Ну, я, понятное дело, им тут всё показала-рассказала. Говорю: только с детишками, смотрите, не торопитесь. Травки там пейте, чтобы ни-ни. А то народится девчоночка — разгневается Кощей. И, вишь ты, сама опростоволосилась.
Анисья, конечно, храбрилась, но глаза у неё были на мокром месте, и Василиса бросилась её утешать:
— Ну что ты! А вдруг у тебя мальчишка будет? Коли у меня получилось, значит, проклятие, наложенное на Кощея тем чародеем, развеялось, разве не так?
— На то и уповаем, — Анисья, поёжившись, поправила сползшую с плеча шаль. — Да только надежды мало. Все бабкины методы перепробовала, какие знала, и ни один мне сынишку не сулит. Так что, Василисушка, недолго твоей башне пустовать осталось. Ты в хоромы, я — в острог. Так уж переменчива жизнь…
— Что ты такое говоришь? Помнится мне, Кощей прежде только за проступки в башню отправлял, а ты ведь не сделала ничего дурного? — Василиса погладила её по руке, и гостья, будучи больше не в силах сдерживать слёзы, зарыдала — горько, с подвываниями:
— Так то ра-а-аньше! А из-за Алата-а-аны этой безмозглой теперь другие поря-а-адки. Так я и знала-а-а-а! Как чуяла-а-а, что хлебнём мы с ней горюшка-а-а! Никому больше Кощей не вери-и-ит…
Она принялась вытирать лицо шалью, и Василиса, сунув ей свой платок, выпалила:
— Знаю, как избыть твою печаль, Анисьюшка. Ты мне помогала, теперь, стало быть, моя очередь. Бежим вместе с нами! Спрячемся от Кощея, а там не важно: дочь ли, сын ли народится — воспитаем с божьей помощью.
Лис, заслышав эти слова, ахнул и тут же зажал себе рот обеими руками. Нет, ну кто её за язык тянул, а? Им же баба на сносях в пути только обузой будет. Он понадеялся, что Анисья откажется, но не тут-то было. Её ясные глаза загорелись надеждой:
— А можно? Ой, что я говорю! Раз ты предлагаешь, значит, можно. Какая же ты смелая, Василисушка. И как ты только решилась — после всего, что было⁈ Да коли б меня княгиней сделали, я бы уже, наверное, и не рыпалась. А ну как попадёмся?
— Не сглазь! — Василиса опасливо постучала по дереву, и Анисья запричитала:
— Всё, молчу, молчу! Нема, как плотва.
Её бросило в жар — не нужная более шаль отлетела в сторону. Подруги подсели ближе друг к дружке и зашептались — увы, Лис перестал слышать, что они говорят, а вмешиваться не посмел. Видать, судьбою им так было назначено: не Марьяну, так Анисью за собой тащить. Не умеет мать об одной себе думать. Значит, придётся запрячь на одну лошадь больше — в Кощеевых конюшнях добрых скакунов на всех хватит!
Он заранее подготовил пятерых золотогривых кобылиц — из тех, что мчат быстрее ветра, — а всех прочих стреножил, чтобы задержать погоню. В том, что она будет, Лис ни чуточки не сомневался.
За всеми этими заботами он пропустил начало праздника и заявился в пиршественную залу последним: пришлось ведь ещё сбегать переодеться да не забыть напялить венец — отцовский подарок.
