Стоило ему появиться, как все сразу оживились. Люди вставали, рукоплескали, выкрикивая здравницы. Кто-то даже осмелился хлопнуть его по плечу, но Лис скинул руку наглеца. Обиднее всего было, что этот болван попал ладонью прямо по вчерашней ране, и Лису едва хватило выдержки, чтобы не взвыть от боли.
— Венец тебе к лицу, — улыбнулся Кощей, указывая сыну на место подле себя — туда, где обычно сидел Лютомил. Лису казалось, что даже от кожаной обивки кресла он чувствовал ненавистный можжевеловый запах.
— Благодарю, отец, — поклонившись, он сел и взял столовые приборы. Перед дальней дорогой стоило хорошенько подкрепиться.
Василиса, разодетая в дорогие шелка и парчу, накрыла его руку своей и прошептала:
— Где ты был? Я чуть с ума не сошла…
— На конюшне, — Лис отломил себе побольше хлеба. Что в рот не влезет, потом в котомку пойдёт. — Лошадушек нам подготовил.
— Я не успела тебе сказать, — мать опустила глаза, — не четверо нас будет, а пятеро.
— Знаю, — он потянулся за мясом. Эх, жаль, не вяленое, много про запас не возьмёшь. — Слышал вашу беседу с Анисьей. Кстати, где она?
Перед Василисой стояла тарелка, полная всякой снеди, но матери, похоже, кусок в горло не шёл.
— У себя. Куда ей на пир-то? Она Кощею на глаза показываться боится, чтобы тот лишний раз о ней не вспомнил. После наступления темноты будет ждать нас в условленном месте.
— Ладно, — Лис потянулся за вином, и Василиса одарила его неодобрительным взглядом.
— Хмельного много не пей. А не то, гляди, — разомлеешь с непривычки.
— Сам знаю, не маленький, — буркнул он и налил себе ровно половину чаши, а потом уже до краёв плеснул обычной воды.
— Хочу выпить за моего единственного наследника, мою надёжу и опору, — возвестил Кощей, улыбаясь до ушей. Его гримаса казалась хищной, будто оскал черепа.
Злыдни похватались за гусли и свирели. Самый тощий из них затянул здравницу — неожиданно басом. Лис поморщился: голос у певца был, конечно, громким, а вот слуха не завезли. Но живых музыкантов отец не признавал: говорил, мол, кормить их надобно да златом одаривать, а злыдни костям да объедкам с княжеского стола будут вполне рады. При всех своих несметных богатствах Кощей отличался удивительной прижимистостью. Порой даже подарки назад забирал. Вот и сейчас — стукнул пустой чашей об стол да и выдал:
— Знаешь что, сын, отдай-ка ты мне свой венец.
— Зачем это? — У Лиса ёкнуло сердце. А ну как отец прознал про их приготовления?
— Доработать его надобно, — Кощей задумчиво поскрёб острый подбородок. — Отличная вещица получилась, не спорю. Но на скорую руку забыл я пару деталей добавить. Отдай.
Лис снял венец с головы и с поклоном протянул отцу, всё ещё ожидая какого-нибудь подвоха.
— Сделаю так, чтобы только ты его носить мог. Мою корону, окромя меня, никто примерить не может — а значит, и красть её бессмысленно. Твою мы тоже обезопасим. Но это уже опосля праздника. Три дня и три ночи пировать будем, потом три дня и три ночи отсыпаться. В общем, через седмицу приходи за обновкой.
Лис кивнул и едва сдержал вздох облегчения. Вместо этого опрокинул ещё чарочку. Уф, пронесло… Вот только если пир так долго будет длиться, как же им сегодня выскользнуть незамеченными? Разве что напоить всех допьяну, чтобы сами под стол попадали. А для этого надобно песенку спеть, помочь хмелю в крови разгуляться.
— Отец, дозволь мне сменить твоих музыкантов, — взмолился он. — Нет мочи слушать, как они глотки дерут.
— Поступай как хочешь, — Кощей благодушно махнул рукой. — Сегодня, сын мой, тебе ни в чём не будет отказа.
Лис поманил пальцем ближайшего упыря-прислужника и велел:
— Лети в мои покои, принеси пятиструнные гусельки. Они там на кровати поверх покрывала лежат. Да смотри не поломай по дороге!
— Будет сделано, княжич! — упырь превратился в летучего мыша и бесшумно вылетел в окно.
Василиса проводила его настороженным взглядом и, улучив момент, шепнула Лису:
— Что ты такое задумал?
Он ответил матери улыбкой, мол, не тревожься, всё будет хорошо, и поднял чарку:
— За мою прекрасную мать! За княгиню!
— За княгиню! — дружно грянули гости.
Кощей глянул на Василису так, будто бы только сейчас заметил, что она тоже пришла на праздник.
— Радуешься, душа моя?
— Радуюсь, Кощеюшка, — она ухватила из бочонка мочёное яблочко, обглодала его, а огрызком лихо запустила в тощего злыдня — тот как раз мучительно выдавливал из себя здравницу в честь княгини.
Гостям развлечение пришлось весьма по душе. Все тут же стали вылавливать яблоки и метать огрызки в незадачливого певца.
Кощей удивлённо хмыкнул:
— А ты, оказывается, знаешь толк в веселье, моя ненаглядная. Жаль, что я прежде не додумался на пиры тебя звать. Зато теперь уж буду. А то вечно мои гости скучают. А ну, придумай, чем их ещё развлечь?
Василиса сделала вид, что задумалась, а потом, просияв, предложила:
— Надобно нам состязание устроить, княже. Назначь награду тому, кто больше всех выпьет. Пускай упыри счёт ведут.
— Так они тогда мне вмиг подвалы опустошат, — нахмурился Кошей.
«Эх, — с досадой подумал Лис, — такая была идея, и надо же, всё разбилось об жадность».
Но Василиса и не думала отступать:
— Не опустошат, если время от времени им другие задания давать. Пускай по столбу, смазанному жиром, за новыми сапогами с золотыми шпорами лазают. Али на кулачках меж собой дерутся. А вот ещё можно танцы устроить — кто кого перепляшет. А упыри пущай подливают — вот умора-то будет!
— Ха! — Кощей в предвкушении потёр ладони. — Весёлое будет зрелище! За такое немного переплатить не жалко.
Он подозвал старшего злыдня и принялся начитывать тому распоряжения.
Тем временем и Лисовы гусельки были доставлены. Тут-то настоящее веселье и началось! Его стараниями гости быстро начали терять человеческий облик. Минула всего пара часов, а одни уже хрюкали под столом, другие — спали лицом в тарелку, третьи горланили частушки, от которых краснели даже упыри, четвёртые с мрачным усердием расквашивали друг другу носы, пятые всё пытались пойти в плясовую, но шатались и падали, вызывая безудержный смех соседей.
— Эти готовы, — шепнула Лису мать. — Но я как-то не подумала, что упыри и злыдни не пьют. Что делать будем?
И Лис, выпятив от гордости грудь, ответил:
— Предоставь это мне.
Он давно готовил свою новую сонную песню, и, признаться, она удалась на славу. Жаль было, что никто не сможет дослушать её до конца…
Улыбнувшись хмурому и, конечно же, трезвому, как стёклышко, дядьке Ешэ, Лис ударил по струнам:
«Тише кошки, проворней мыши — кто приходит, а ты не слышишь? Мельче чем остриё иголки, мягче пуха, нежнее шёлка. Кто крадётся во тьме весенней? От кого не найти спасенья? В дом, как дым, проникает он — неминуемый крепкий сон».
Ещё не отзвучал первый куплет колыбельной — все уже заснули. Даже Кощей, про которого говорили, что тот и вовсе не спит, завалив голову набок, всхрапывал, как норовистый конь. Дядька Ешэ смежил веки стоя, привалившись плечом к щедро смазанному жиром столбу. В его руке поблёскивал нож с насаженным на лезвие солёным огурчиком. Озираясь по сторонам, Лис налил воды в дорожную флягу, запихал в котомку хлеб, жареное мясо и пару кусков черничного пирога — а то так и не попробовал ведь.
«Дремлют звёзды в небесной выси, птицы спят, и трава, и листья, даже розовые соцветья убаюкал проказник-ветер», — он закинул гусельки за спину и, подхватив Василису под мышки, потащил её к выходу, осторожно перешагивая через спящих вповалку гостей и посвистывающих ноздрями упырей. Уже в дверях остановился и допел: «Капли больше не точат камень, охладело свечное пламя, и застыл мерный ход часов: доброй ночи, спокойных снов».
Тут уже и сам Лис начал зевать. В глаза будто песка насыпали. Колдовство вышло даже посильнее, чем он думал. Лишь в саду после пары глотков прохладного ночного воздуха ему удалось побороть сонливость.
