Участь динозавров (СИ) - Мусаниф Сергей Сергеевич

Как правило, кто-то взрослый, достаточно циничный и преследующий цели, которые были довольно далеки от декларируемых.

— Я слышал только одну фамилию, — сказал князь. — Абашидзе.

— Дато? — удивился Бунге. — Он, вроде бы, с две тысячи третьего тихо сидел.

Князь лишь развел руками.

Дато Абашидзе происходил из рода грузинских князей, принадлежал к четвертой категории и обладал не слишком распространенным даром целительства. Он получил медицинское образование, но, по сути, это был мелкотравчатый шарлатан, подрабатывавший на полставки сразу в нескольких столичных больницах. В две тысячи третьем он проходил по «делу врачей», был переквалифицирован в свидетели и отделался легким испугом. С тех пор Бунге о нем ничего не слышал.

В представлении Бунге Абашидзе не тянул на организатора ничего серьезнее петушиных боев, зато видный, представительный, с хорошо подвешенным языком грузин мог послужить кому-то отличной ширмой.

По большому счету, князь и сам был тем еще реваншистом. И то, что он с такой легкостью сдал Бунге новообразованное движение, свидетельствовало, что он совершенно не верит в успех «перышек». Даже не в успех, а в то, что они смогут добиться мало-мальски значимых результатов.

— Что ж, это было небесполезно, — признал Бунге.

— Я сказал, ты услышал.

Даже если новая организация не имеет никакого отношения к смертям Сидорова и Телегина, ее все равно стоило взять на заметку. И выяснить, кто ей руководит на самом деле.

— Есть еще какие-нибудь новости, о которых мне следует знать? — поинтересовался Бунге.

— Вряд ли, — сказал князь. — В основном у нас тихо, как на погосте.

— Поэтому в прошлом месяце мой отдел был завален работой, — сказал Бунге.

— Так это залетные, — сказал князь. — Как сейчас принято говорить, гастролеры. Они ко мне отмечаться не ходят.

— А Абашидзе, получается, зашел и отметился?

— Разумеется, нет. Ему прекрасно известно, что мы птицы разного полета.

— Тогда кто твой источник?

— Я, как ты знаешь, покровительствую нескольким молодым людям, — сказал князь. — Обычное наставничество, житейские советы, все в таком духе. Абашидзе приходил с предложением к одному из них.

— К которому?

— А это имеет значение?

— Не имеет, — согласился Бунге. — Если понадобится, сам выясню.

— Занятно видеть тебя в роли ищейки, Бруно.

— Ты тоже уже не тот, каким был раньше.

Бунге прекрасно знал, каким человеком был его нынешний собеседник в старые времена.

Он был дворянином и офицером, красавцем мужчиной, светским львом и любимцем женщин. Он был грозной боевой единицей, по сегодняшней классификации, которой в те годы еще не существовало, ему была бы присвоена вторая категория.

Сейчас он выглядел столетним стариком, но на самом деле ему было больше.

В смутные годы, когда уже стало очевидно, что дальше драться бесполезно, и война проиграна, он мог бы уехать в эмиграцию, как поступило большинство уцелевших дворян, и осесть где-нибудь в Вене, Париже или Берлине, или, быть может, в Женеве, но он остался.

Заявил, что его род всегда был связан с Россией, и его долг заключается в том, чтобы служить своей стране, несмотря ни на что.

Это поставило его в сложное положение. Уехавшие окрестили его предателем. Новые власти, на словах приветствовавшие такое решение, потому что стране как никогда нужны были военные специалисты, так как внешние враги никуда не делись, напротив, они готовы были воспользоваться неразберихой в стране, чтобы откусить у нее кусок, на деле все равно не могли ему безоговорочно доверять.

Он отказался применять силу рода, что тоже вызвало неудовольствие новой власти, но, по-большому счету, ценен он был не этим. Он был отличником Императорской военной академии, он был кадровым военным, он понимал в тактике, стратегии и логистике куда больше, чем многие новоявленные генералы, и очень быстро сумел адаптировать свои знания к новым условиям. Он служил честно.

Он учил, объяснял, организовывал. Он завоевал авторитет в военной среде, он пользовался заслуженным уважением, но сам уважал немногих и никогда не стеснялся высказывать свое отношение к новому руководству страны. В эпоху большой чистки он попал в лагеря и отсидел там целых семь лет, унесших с собой остатки его молодости и красоты. Он сидел бы там и дальше, но началась Вторая Мировая, и войска кайзера маршем шли по советской земле. Красной армии требовались толковые офицеры, и она была готова брать их где угодно.

А он был готов воевать.

Сначала он командовал ротой штрафбата. Потом батальоном. Искупил кровью, получил полк, почти дошел до Берлина, но в начале весны был переброшен на Дальний Восток и еще полгода участвовал в боях на Квантунском полуострове. После войны еще десять лет командовал там гарнизоном.

Когда сменилось поколение власти, кто-то вдруг вспомнил, что он-то, в общем-то, из бывших, и его отправили в отставку. Он вернулся в Москву, преподавал французский и немецкий языки, но потом его уволили и оттуда. Следующие десятилетия он перебивался временными работами, прыгал с места на место, и, хотя у него и была такая возможность, так и не уехал, заявив, что твердо намерен умереть в России, несмотря на то, во что она, по его мнению, превратилась.

Сейчас он превратился в бледную тень самого себя, и вряд ли кто-нибудь, встретив его на улице, мог бы представить его прежнего. Понять, что за человеком он был.

А был он врагом, причем одним из самых опасных — врагом не только классовым, но идейным и идеологическим, однако, принятыми когда-то решениями заслужил уважение Бунге.

— Времена меняются, — сказал князь. — Знаешь, зачем ты приходишь сюда снова и снова?

— За оперативной информацией.

Князь покачал головой.

— Ты видишь во мне родственную душу, Бруно.

— Вот уж нет.

— Мир изменился, и только мы с тобой остались прежними, — сказал князь. — Мы — пережитки былой эпохи. Мы — динозавры, Бруно, динозавры в мире, который теперь принадлежит млекопитающим. И хотя среди них тоже есть хищники, ни один волк, тигр или лев не сравнятся с реликтовым чудовищем вроде тиранозавра.

— Мы разные, — сказал Бунге.

— Это исключительно внутривидовые отличия, — сказал князь. — Суть одна. Мы с тобой оба — анахронизмы. И поскольку мы оба не верим в сегодняшние лозунги, в эту свободу, равенство и братство, и не просто не верим, а точно знаем, что за ними стоит, мы с тобой прекрасно понимаем друг друга и можем говорить откровенно.

— Ты ошибаешься, князь, — сказал Бунге.

— Люди не равны. Люди не свободны. Ваш мир так же далек от идеала, как и наш. Вы смели одну элиту и возвели на ее место другую.

— Отчасти ты прав, — согласился Бунге. — Но нынешние мне нравятся больше. По крайней мере, они не приказывают засечь кого-нибудь на конюшне, не пользуются правом первой ночи и не охотятся на людей развлечения ради.

— Ты описываешь крайние случаи.

— Довольно распространенные.

— Да, отчасти ты прав, — сказал князь. — Млекопитающие оказались менее кровожадными, но я не уверен, что это их заслуга. Возможно, просто масштаб не тот, поэтому злодеяния и измельчали. Благодеяния, впрочем, тоже. И подобным образом дела обстоят не только у нас, иначе страну бы уже поглотили внешние силы.

— У внешних сил достаточно проблем и без противостояния блоков, — заметил Бунге.

— К этому ты тоже приложил руку?

— Ты же знаешь, как все устроено, князь. Это долгая партия и никто не согласится на ничью.

— Похоже, что мы еще даже не в эндшпиле, — согласился князь.

Поднимаясь на ноги, Бунге оперся о стол и случайно смахнул на пол стопку старых газет. Когда он наклонился, чтобы их подобрать, в спине что-то отчетливо щелкнуло.

— Оставь все как есть, Бруно. Не хватало еще, чтобы ты отдал концы на моей жилплощади. Меня в очередной раз начнут таскать по допросам, а я уже слишком стар для лагерей.

— Может, мне позвонить в соседнюю школу, чтобы над тобой пионеры шефство взяли? — поинтересовался Бунге, собирая разлетевшиеся газеты. — Эти, как их… тимуровцы.