— Агата, — тихо произнес Бестужев, и его голос прозвучал так близко, что я вздрогнула.
— Да? — ответила я, и мой собственный голос показался мне хриплым и чужим.
— Как ты считаешь, мне стоит убить Сару за то, что она посмела с тобой такое сотворить?
Вопрос повис в воздухе, острый и смертоносный, как лезвие гильотины. Я вздрогнула и подняла на него глаза. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах, хоть он и не наклонялся ко мне.
Перспектива отнять чью-то жизнь… Она никогда не прельщала меня. Я считала, что каждый должен получить по заслугам, но смерть? Нет. Не это.
— Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то умирал, — тихо, но четко сказала я.
Он холодно хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку, но без тени веселья.
— Тебе повезло. Цени мою доброту. — Затем он поднял голову и бросил через плечо: — Леон, забирай свою сестру. Я хочу присутствовать на наказании лично. Оно будет исполнено завтра вечером. И оповести своих родителей о моем приезде.
Он отпустил мою талию, но тут же перехватил за запястье, сжимая его так, что кости затрещали, и резко потянул за собой из комнаты. Он не дал мне ни шагу ступить самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы собрать вещи. Я почти бежала за ним, спускаясь по лестнице, мои ноги едва успевали за его длинными, стремительными шагами.
— Сириус, подожди! Там остались мои вещи! Сириус! Бестужев!
Он резко остановился, и я, не успев затормозить, с размаху врезалась в него. Он развернулся и перехватил меня, его пальцы впились в мои плечи, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Его лицо было так близко, что я видела, как сузились его зрачки.
— Агата, замолчи. Сейчас лучше не выводи меня из себя. — Его голос был тихим и оттого еще более опасным. Он развернулся, потянул меня к машине, открыл дверь и буквально впихнул на пассажирское сиденье. Сам сел за руль, и мы сорвались с места с визгом шин.
Мы ехали в гнетущем молчании, которое давило сильнее любого крика. Я смотрела в темное окно, на мелькающие огни города, чувствуя, как внутри все закипает от обиды, несправедливости и страха.
— Куда мы едем? — тихо спросила я, почти не надеясь на ответ.
— Мы едем ко мне домой, — его голос прозвучал ровно, но в нем слышалась стальная хватка. — И сейчас мы с тобой поговорим о том, как хорошо ты меня слушалась, когда я сказал, где тебя ждать.
От этих слов меня будто окатили кипятком. Я повернулась к нему, забыв о боли и страхе, чувствуя лишь яростный протест.
— Стоило тебя ждать на улице? Институт закрыт, на дворе ночь! Я бы замерзла!
— А какого черта ты мне не позвонила?! — его вопрос прозвучал как удар хлыста, заставая меня врасплох.
— Я не позвонила? Это я должна была тебе звонить!? У меня даже номера твоего нет!— выдохнула я, не веря своим ушам. — Это ты должен был мне позвонить и предупредить, что задерживаешься! Я не буду ждать тебя на улице, как собака! Я человек, слышишь? Человек! И я не могу беспрекословно слушаться приказов, которые подвергают мою жизнь опасности!
— Тогда на какой черт вы им дверь открыли, Агата? — он произнес это сквозь стиснутые зубы, его пальцы с такой силой сжали руль, что кожаный чехол затрещал.
— Мы не открывали им дверь! — огрызнулась я, сжимая кулаки. Весь этот разговор, его обвинительный тон, выводил меня из себя.
— Тогда как они попали туда? И почему от тебя такой яркий запах? Я дал тебе с утра средство для его устранения! Его должно было хватить еще на раз! Какого черта ты не воспользовалась?
Вот оно. Снова я виновата. Он выставит меня виноватой во всем. А я не хотела быть виноватой! Я не была ею!
— Я оставила его в комнате! Я же не думала, что ты так сильно задержишься! В том, что произошло, виноват ты сам! — выпалила я, и тут же почувствовала, как по щекам катятся предательские слезы. Ярость и обида смешались в один горький коктейль. — Останови машину. Я доеду до матери. Не хочу с тобой находиться.
Он лишь цинично поднял бровь и прибавил газу. Машина рванула вперед, вжимая меня в кожаное сиденье.
— Нет, — коротко бросил он. — Ты поедешь со мной. Ты моя. И только я решаю, где ты будешь находиться.
Этой фразы было достаточно, чтобы сорвать последние предохранители. Вся кипевшая во мне ярость, обида и боль выплеснулись наружу.
— Я не вещь! Я своя, не тебе решать за меня! Это ты виноват, что она на меня напала! — закричала я, повернувшись к нему. — Ты виноват, слышишь, Бестужев? Ты во всем виноват, черт тебя подери! Если бы не ты, я бы спокойно училась и не попала бы во все эти ситуации! Меня бы не пытались отравить в чертовом баре, потому что я бы в него сама не пошла! На меня бы не напала бешеная самка оборотня только потому, что от меня несет тобой!
Он резко и сильно ударил по педали тормоза. Машину закрутило, задние колеса пошли в занос, мы описали дугу, поднимая фонтан брызг из-под колес, которые тут же тяжело осели на лобовое стекло. Прежде чем я успела понять что происходит, он рванулся ко мне, перегнувшись через разделяющее нас пространство. Его рука впилась в мою кофту, резко притягивая к себе.
Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мое лицо. В его глазах бушевало адское пламя — ярость, одержимость, что-то темное и неконтролируемое.
И в следующий миг его губы грубо, почти жестоко обрушились на мои.
26
Это был крышесносный поцелуй. Болезненный и жаркий, лишающий остатков воли и мыслей. Сириус смял мои губы жестко и бескомпромиссно, без просьб и предупреждений.
Его властные руки забрались под мою кофту, и я почувствовала, как ладони, горячие и шершавые, прижались к оголенной коже. Он сжимал мою талию, скользил выше, к груди, и от каждого прикосновения его пальцев по коже расползались ледяные иглы запретного удовольствия. Губы пылали огнем, поцелуй был соленым и металлическим от привкуса моей крови, все еще сочащейся из ранок.
Он зарычал сквозь поцелуй. Низкий, животный звук, и одним резким, почти грубым движением перетянул меня с пассажирского сиденья к себе на колени. Я вжалась в его горячее, напряженное тело, лишенная возможности сопротивляться. Он проникал своим языком вглубь моего рта, словно пытаясь добраться до самой души, а его руки хозяйничали по моему телу с уверенностью собственника.
А я не понимала, что со мной происходит. Была словно не в себе. Волны гуляющего по телу удовольствия, дикого и неожиданного, перебивали все болезненные ощущения, все воспоминания о недавнем избиении.
Ловкие пальцы нашли застежку моего лифчика, и через мгновение его ладонь обхватила грудь, зажимая сосок между пальцами, вызывая резкую, сладкую боль.
Второй рукой он схватил меня за ягодицу и сжал, прижимая так плотно к своим бедрам, что я всем естеством почувствовала его большой, каменный член, упирающийся в меня даже сквозь слои ткани.
От сдавленного, властного прикосновения я выгнулась в спине и простонала, совершенно не узнавая свой собственный голос. Он тут же отпустил мои бедра, схватил за волосы у затылка, откинув голову, и углубил поцелуй, становясь еще более требовательным, еще более поглощающим.
Боже, что же он со мной делает? Что происходит?
Ответа я не знала. И именно сейчас знать не хотела. Словно это была другая я — та, что тонула в этом огне, что откликалась на каждое его прикосновение дрожью, а не страхом. То, что происходило между нами сейчас, было мне не подвластно. Это была буря, и мне оставалось только подчиниться.
Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжелым и прерывистым.— Я до пиздец как хочу тебя, — прорычал он хрипло, смотря мне прямо в душу.
Его пальцы вцепились в подол моего свитера, намереваясь стащить его. И в этот момент меня словно прострелило холодным, отрезвляющим осознанием.
Он хочет взять меня здесь. В машине. Сейчас.
Постепенно мозг начал осознавать всю абсурдность ситуации. Я, только что избитая и униженная, практически отдалась Бестужеву в машине. Сидела на его коленях, плотно прижатая бедрами к его возбуждению, а он трогал мою грудь. И от этих прикосновений мне было хорошо.
