Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

– Нет. Пока нет. Пусть посидят и подумают о своих грехах. Наедине. В темноте. Узнай у Кинга, где он держит своих должников. Это будет... подходящее место. Для начала.

Он вышел на холодный ночной воздух, и дым от сигареты смешался с паром от его дыхания. Впереди была встреча с сыновьями старейшин. Пора было наводить порядок в клане. Настоящий, железный порядок.

22. Мысли

– Вот так, его ручку нужно аккуратнее подсовывать под головку, тогда он сможет перевернуться сам, а не оттолкнуться, как кузнечик, – голос Марьяны был тихим, тёплым. Она осторожно направляла ручку Свята, и тот, хмурясь от сосредоточенности, наконец перекатился с боку на животик, уткнувшись носиком в диван.

– Научится переворачиваться, того и гляди, поползет. А там убирайте всё, что плохо лежит, с полутора метров в высоту. Медвежата очень любознательные. Всё на клык пробуют. Что ни соринка – то витаминка, – она засмеялась, и этот звук был нежный, бархатный. Он заставил что-то в моей груди слабо дрогнуть. Я почувствовала, как уголки губ сами собой потянулись вверх. Она была такой доброй и легкой что с ней хотелось улыбаться.

Сегодня я чувствовала себя... иначе. Просыпаясь утром, я несколько минут просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к телу, боясь поверить. Вместо привычной тянущей, ноющей боли в животе была лишь лёгкая стянутость кожи и слабый, почти приятный зуд.

Шрам затянулся. За одну ночь. От этого осознания по коже пробежали мурашки, от чего-то смутного и тревожного. Я откинулась на подушки, и тогда волной нахлынули воспоминания. Не картинки, а ощущения: как моё тело, потерявшее контроль, выгибалось под его губами и руками. Как смутный, гнетущий страх растворялся в нарастающем, огненном вихре наслаждения, которого я не знала, в существовании которого не верила.

Я проспала большую часть дня, погружённая в тяжёлый, сон истощения, и проснулась только к сумеркам. И теперь, в тишине гостиной, под мягкий лепет Марьяны, стыд накрывал меня с новой силой. Он был густым, липким, жгучим. Щёки и уши пылали.

Мне казалось, всё моё тело стало одного цвета. Алого от смущения. Я вспоминала, как вцепилась пальцами в его густые волосы, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, глубже, как мои бёдра сами двигались в такт его языку, как из моего горла вырывались хриплые, дикие звуки, которых я не слышала от себя никогда.

Я не знала, что он может быть таким. Что это может быть таким. Раньше секс с Брандом был актом одолжения с его стороны и терпения с моей. Быстрая, грубая работа, после которой оставалась только боль, физическая и душевная, и чувство грязной, использованной тряпки.

Он никогда не задумывался о моём удовольствии. Истинность дарила оргазм, но он не шел ни в какое сравнение с тем шквалом удовольствия, что я испытала от его ласк. Те скудные и вымученные оргазмы были просто одолжением. А это… Это было удовольствие до дрожи в каждой мышце. Меня сотрясало так, что я не могла стоять когда он довел меня до оргазма в душе.

Но больше шокировалло, что не взял. Не воспользовался мной и моей уязвимостью. Раньше, ему нравилось ставить меня на колени, наблюдать, как я, покорная и униженная, пытаюсь неумело его удовлетворить. Это была демонстрация власти.

Но прошлой ночью... прошлой ночью власть была иной. Это была власть терпения. Власть отдачи. Он был не просто нежен. Он был внимателен, ловил каждую мою дрожь, каждый вздох, каждый сдерживаемый стон.

И самое шокирующее – он отказался. Когда я, опьянённая первым в жизни настоящим оргазмом, потеряв всякий стыд, прошептала: Войди в меня... пожалуйста... – я просила. Он тогда застонал и этот стон… Он в памяти кажется навечно останется. Я даже описать его не могу. Не понимаю, что он испытал тогда… Но я хотела почувствовать его внутри, хотела, чтобы это безумие стало полным.

Внутри было так пусто и мало. Но он лишь добавил ещё один палец, заставив меня содрогнуться от нового, ещё более глубокого спазма, и довёл до второго краха, разрушив мою реальность окончательно.

Следующий раз я проснулась на рассвете. И я опять была полна желания, но тем не менее отдаленно понимала все что происходит со мной.

Его рука лежала у меня на талии, а пальцы медленно,перебирали прядь моих волос. Я подняла на него взгляд. Он не спал. Его глаза в полумраке были двумя тёмными озёрами, в которых читалась не усталость, а какая-то тяжёлая, сосредоточенная мысль. Он увидел, что я проснулась.

И в тот миг, несмотря на всю ту нежность, что была между нами ночью, внутри меня ёкнул старый, знакомый страх. Он проскользнул, как холодный клинок между рёбер.

Потому что мой разум отказывался складывать пазл. Как человек, который был моим кошмаром, вдруг стал... таким? Понимающим? Заботливым? Контролирующим себя?

Это был разрыв шаблона, настолько радикальный, что вызывал панику. Бранд, которого я знала, был воплощением импульсивной, хищной силы. Хозяин жизни, король ночных клубов, любитель жёсткого алкоголя и ещё более жёсткого, властного секса. Слово «нет» для него не существовало в принципе. Он брал то, что хотел, когда хотел и как хотел. А сейчас он был совершенно не такой. Даже взгляд, тембр голоса и манера речи. Все было другим…

Неужели всё это только из-за сына? Из-за того, что я чуть не умерла у него на глазах в том лесу? Чувство долга перед матерью его ребёнка? Возможно. Но этого было недостаточно, чтобы объяснить глубину... той другой боли, что я иногда ловила в его взгляде, когда он думал, что я не вижу.

В любом случае, мне нужно было выяснить это. Не из любопытства. Для выживания. Я только-только расправила плечи, вдохнула полной грудью после долгого удушья, и теперь панически боялась, что земля снова уйдёт из-под ног.

Один раз пережив его жестокость – было страшно пережить её снова. Уже узнав эту призрачную нежность и вернутся назад в боль, означало сломаться окончательно. И я ломаться не имела права. Потому что теперь я была не одна.

Мой сын был оборотнем. Ему нужна была стая, сородичи, знания, которые лежали за гранью моего человеческого понимания. Я уже не могла дать ему всего, что ему было нужно. Это осознание било больнее любой его прошлой грубости. Оно рождало в горле ком безысходности. Я была его матерью, но между нами уже зияла пропасть его природы, и с каждым днем она становилась шире.

Мы поиграли с Святом ещё немного, и Марьяна ушла, оставив нас наедине. Наступил час кормления. Тихое горе снова накатило на меня, холодной волной. Я не кормила его грудью с той ночи в больнице. Там, от стресса, боли и потери крови, молоко пропало.

Марьяна успокоила меня, сказав, что теперь он ест специальные каши на козьем молоке и мясные паштеты, обогащённые для оборотней.

– Такие же, как для человеческих детей, только... с добавками.

И вот он сидел в своём коконе, серьёзно и деловито уплетая розоватый паштет с ложки, которую я ему бережно подносила. Он был таким красивым. Совершенным. Его вздёрнутый носик, светлые ресницы, конопушки на переносице... Восторг от него смешивался с горькой желчью моей несостоятельности.

Будь я хоть чуточку сильнее, я бы всё смогла. Я бы защитила его. Я бы дала ему всё.

Чувство полной, абсолютной никчёмности затопило меня, сдавило грудь. Я старалась улыбаться ему, шептала ласковые слова, но внутри всё сжималось в ледяной ком.

Свят вдруг прекратил жевать. Он оторвался от ложки и уставился на меня своими огромными, зелеными, уже слишком осознанными глазами. Он смотрел прямо в меня, будто видел ту бурю отчаяния, что бушевала у меня внутри.

И в этот момент на мои плечи легли тяжёлые, тёплые ладони. Я вздрогнула так, что чуть не выронила ложку, резко запрокинув голову.

За моей спиной стоял Бранд. Он вернулся бесшумно, как призрак. Его лицо было усталым, в глазах застыла какая-то далёкая, тёмная мысль, от которой мороз пробежал по коже. Но когда его взгляд скользнул с меня на Свята, а потом вернулся ко мне, в нём появилась резкая, режущая концентрация. Он видел. Видел всё.