Истинная одержимость медведя (СИ) - Кузьмина Виктория Александровна "Darkcat"

– Я чувствую, – его голос прозвучал низко, почти беззвучно, но каждое слово было отчеканено из стали, – что ты опять забиваешь свою голову мыслями, которые огорчают тебя, Лиза. Не хочешь поговорить об этом?

Он не отводил взгляда. И в этих глазах, всегда таких неистовых и непроницаемых, теперь я не видела ни насмешки, ни фальши. Я видела усталое понимание и... вызов. Вызов быть честной. Не с ним. С собой.

Да, я хотела поговорить. Но не о своём страхе оказаться плохой матерью. Я хотела выкричать ему в лицо вопрос, который разрывал меня изнутри.

Что, чёрт возьми, случилось с тобой, Бранд Мори? Кто ты теперь? И как долго это продлится?

Я открыла рот. Воздух заполнил лёгкие, готовый вырваться словами. Но встретилась с его взглядом. Усталым, твёрдым, ждущим. И все слова застряли в горле. Страх, старый, глубокий, инстинктивный – наложился на новый, острый страх всё разрушить.

Я увидела в его взгляде не того безумного хищника из прошлого, но и не открытую книгу.

Опустила глаза, снова поднесла ложку к губам Свята, который продолжал внимательно наблюдать за нами.

– Позже, – прошептала я, и моё собственное слово прозвучало для меня как капитуляция. – Не сейчас.

Он не настаивал. Его руки слегка сжали мои плечи создавая короткое, почти неощутимое давление и отпустили. Он молча сел в кресло напротив, протянул палец к Святу, и малыш тут же ухватился за него своими цепкими пальчиками, забыв про еду.

23. Взгляд

– Ого, какой большой карапуз! – засмеялся инструктор, глядя на Свята удобно примостившегося на руках у Марьяны.

Я стояла рядом и понимала, что да, Свят наел щёки буквально за месяц. Несмотря на то, что уже неделю активно ползает, его щёки никуда не делись. Прикорм прошёл слишком успешно. Он начал активно набирать вес, и на последнем осмотре у него обнаружили лишних полтора килограмма. Хотя по его слегка обиженному выражению лица было ясно – эти стратегические запасы не лишние. Нет. Это запасные. Но его посадили на диету, заменив телятину на индейку. Так горестно он, на моей памяти во время еды, ещё не вздыхал.

А сейчас мы стояли в детском бассейне на первом занятии. Инструктор, молодой парень, смотрел на Свята, потом на меня с нескрываемым сомнением.

– Вам, наверное, по показаниям врача? Он и правда великоват для года...

– Ему чуть больше двух месяцев, – тихо сказала я, снимая сумку и кладя её на шезлонг.

Молодой человек замер. Его глаза округлились.

– Сколько?! Вы чем его кормили, так нельзя!

– Он оборотень. И из «лишнего» тут всего килограмчик, – закатила глаза Марьяна, её голос прозвучал сухо и терпеливо, как тому, кто в сотый раз объясняет очевидное. Она вообще считала что врач придирается к Святу и лишнего медвежонок точно не набрал. Но я знала, что она подкармливает его пока я не вижу. А он и рад трескать за обе щеки.

Парень покраснел, почесал затылок.

– А… Понял. Простите. К нам просто оборотни не ходят, вот и не понял. Давайте тогда начнём.

Я сидела на краю пластикового шезлонга и наблюдала. Свят был не в восторге от занятия и инструктора. Вода была тёплой, но чужой. Бассейн был для него, купающегося только с мамой и папой в ванной слишком огромным, а незнакомый мужчина своими уверенными руками вызывал у него настороженность.

Инструктор нервничал всё сильнее, чувствуя, как малыш в его руках напряжен. В конце, пытаясь провести «нырок», он окунул Свята слишком резко. Тот, вынырнув, фыркнул, откашлялся, а потом, в приступе испуга и ярости, вцепился молочными, но уже острыми клыками ему в руку. До крови.

Тишину разорвал сначала вопль инструктора, потом – громкий, обиженный рёв Свята. Он ревел от страха воды, от несправедливости всего мира. Марьяна тут же подхватила его, прижимая к себе, а парень в панике метался в поисках аптечки.

В голове пронеслись мысли: нам выделят другого инструктора. Или вообще больше не пустят. Я тяжело выдохнула, чувствуя знакомую усталость. Мир обычных людей снова оказался тесен и непонятен для моего сына.

Пока мы собирались домой, и в такси, мысли крутились вокруг другого. За прошедший месяц наши с Брандом отношения так и застыли на странной, шаткой грани. Мы не говорили о прошлом. Ни разу.

Слова, которые нужно было высказать, лежали между нами тяжёлым, невидимым камнем. Мы общались только о Святе, о быте. Он спрашивал о моём здоровье, и в его вопросах была не формальность, а что-то вроде... заинтересованности.

Он предложил мне восстановиться в учёбе. Вспомнив, как закрывала последнюю сессию, я чуть чашку с чаем не выронила. От воспоминаний как носилось по институту под презрительные взгляды преподавателей и шёпот однокурсников, которые знали, чьей девушкой я была, – меня пробрала ледяная дрожь. Я сказала, что не хочу возвращаться. Бранд не спросил почему. Он просто посмотрел на меня, и его глаза на миг сузились до холодных щелочек. Я увидела, как сжался его кулак, лежавший на столе. Он знал. Не всё, но достаточно.

На следующий день он привёз документы и новый ноутбук.

– Здесь имя куратора. Все занятия – удалённо. Расписание, контакты преподавателей. Сдаёшь всё электронно, – сказал он коротко, без лишних эмоций. И в этой простой помощи было больше заботы, чем в миллионе пустых слов. Я была благодарна. Я и не мечтала уже закончить образование, не возвращаясь в тот мир, который меня отторг.

Я погрузилась в учёбу с восьми утра до вечера, навёрстывая упущенное. Это было тяжело, но в этой тяжести была опора. Я что-то контролировала. Закрыла часть предметов, догнала группу. Теперь сидела на онлайн-лекциях, могла, пока идёт обсуждение, отключить микрофон и потянуться к Святу, сидевшему на ковре рядом. Это было... мирно. Остался год до диплома. Потом – профессия. Потом... а вот потом начиналась неизвестность.

Потому что я не знала, как дальше сложатся наши жизни. Я видела его взгляды. Те, что бродили по мне, когда он думал, что я не замечаю. Жаркие, тяжёлые, полные того желания, которое теперь отзывалось во мне не только страхом, но и странным, предательским ответным теплом.

Он иногда спал с нами. Не каждую ночь. Приходил, когда я уже засыпала, и уходил на рассвете. Я ни разу не ловила его входящим или уходящим. Но ночью, в полусне, чувствовала, как его рука обвивает мою талию, как он притягивает меня к своей груди, как его пальцы медленно перебирают мои волосы. Иногда он что-то шептал в темноту, слова терялись, оставалось только ощущение тёплого дыхания в волосах. Он никогда не будил меня. Никогда не переходил ту невидимую грань.

Близости между нами не было с той ночи, когда он поставил метку.

Метка... она была невероятно красивой. Большой, сложной. Я никогда не видела меток оборотней так близко, не представляла, что это может быть так... красиво. Вспомнилась девочка из детдома, которая в 11 классе набила себе на лопатке тату.

Одуванчик, чьи зёрна разлетались птицами. Я тогда замирала от восторга. Мечтала о своей татуировке, но ни один эскиз не казался «тем самым», да и денег всё равно не было. И вот теперь у меня был этот рисунок на коже. И он был идеальным. Каждая линия, каждый изгиб зелёного листа папоротника и тот золотистый цветок у косточки казались частью меня. Больше того – он переливался. Словно живой. Ни одна краска не могла так играть на свету. В душе я была от неё в полном, детском восторге, который стыдилась признать даже перед собой.

А ещё я начала чувствовать его эмоции. Не всегда, не ясно. Но сильные всплески – раздражение, концентрация, усталость, и... да, желание. Они приходили ко мне отголосками, как эхо из соседней комнаты. Сначала пугали, сбивали с толку. Я не могла понять их, думала это мои эмоции, пока не поймала его взгляд.

Мы купали Свята, Бранд отошёл за полотенцем. Я наклонилась над ванной, придерживая сына, и почувствовала за спиной его присутствие. Обернулась. Он стоял в дверях и смотрел. Не на сына. На меня. На мой изгиб спины, на мокрую от брызг просвечивающую майку. И в тот же миг внутри меня вспыхнула чужая, горячая искра.