От этих слов, грязных и порочных, по телу пробежал не холод, а новая, постыдная волна жара. Я просто стонала его имя, потерянно, почти беззвучно, моя рука вцепилась в его волосы на затылке, другая в плечо, пытаясь притянуть его ближе, слиться воедино, чтобы прекратить эту пытку-наслаждение.
Его свободная рука скользнула под мою майку, грубо сжав грудь. Острая смесь боли и удовольствия вырвала у меня новый, громкий стон.
Всё во мне сжималось, готовое взорваться. Жар в низу живота сгустился в тугой, болезненно-сладкий ком. Я задыхалась, моё тело выгнулось в поиске еще большего контакта.
– Бранд… я…
– Я знаю, – прохрипел он, и в этот миг его пальцы вошли особенно глубоко, с такой силой и точностью, что мир взорвался белым светом.
Оргазм накрыл меня с головой, немой, сокрушительный. Тело затряслось и он прижал меня к себе так крепко и нежно, горло сдавила судорога, и я, беззвучно открывая рот, вцепилась в него, как утопающий.
Бранд прикрыл мои губы своим поцелуем, поглощая мой восторг и стыд, пока волны не начали отступать, оставляя после себя дрожь и полную, оглушающую опустошённость.
Когда я смогла снова видеть, он уже вынул пальцы. Я почувствовала бёдром твёрдый, огромный бугор на его штанах. Моё дыхание всё ещё срывалось.
– А ты?.. – прошептала я, не в силах выговорить больше.
Он лишь покачал головой, коротко, твёрдо. Его глаза в полумраке горели зелёным огнём, но в них читалась железная воля. Он мягко чмокнул меня в губы, всё ещё влажные и пухлые от поцелуев, а потом, не говоря ни слова, принялся помогать мне.
Аккуратно стянул шорты с моих лодыжек и натянул обратно. Его движения были практичными, почти заботливыми, что контрастировало с тем, что произошло секунды назад.
Потом он легко снял меня со стола, словно я весила не больше перышка, и усадил в своё массивное кресло. Я безвольно откинулась на спинку, чувствуя, как дрожь медленно покидает конечности. В голове гудело: Кто этот мужчина? Что с ним? Почему?
Бранд тем временем подошёл к упавшему ноутбуку, поднял его. Экран был пронизан паутиной трещин. Он без эмоций посмотрел на него, закрыл и отложил на край стола.
Затем, движением, полным странной, хищной грации, присел на тот же стол, бедром опершись о край, прямо напротив меня. Он протянул мне мою же остывшую кружку чая и тарелку с корзиночками, теперь казавшимися обманом века.
– О чём ты хотела поговорить? – спросил он. Его голос был спокоен, ровен, как будто мы только что обсуждали погоду, а не то, что он только что сделал со мной на этом столе.
Я не могла поднять на него глаза. Стыд жёг изнутри, смешиваясь с остатками удовольствия и диким, неконтролируемым любопытством. Все приготовленные слова, все осторожные вопросы испарились.
– Почему ты так изменился ко мне? – вопрос сорвался с моих губ раньше, чем мозг успел его проанализировать.
Он замер. Тишина в комнате стала густой, тяжёлой. Бранд отставил свою чашку, так и не сделав и глотка чая. Скрестил руки на груди, не сводя с меня пронзительного взгляда. В его позе не было ни злости, ни раздражения. Была лишь готовая взорваться напряжённость.
25. Верю
Он замер. Тишина в комнате стала не просто отсутствием звука, а отдельной, тяжёлой сущностью, давящей на уши. Отставил свою чашку, к которой даже не притронулся, и медленно скрестил руки на груди.
Его взгляд не отпускал меня. Пронзительный, выжидающий, будто просчитывающий каждую возможную реакцию. В его позе не было привычной злости или раздражения. Была готовая взорваться напряжённость, как у стальной пружины, сжатой до предела.
– Что ты имеешь в виду под «изменениями»?
Я перехватила пальцами свою чашку крепче, отпила два жалких глотка уже холодного, горьковатого чая. В глупой надежде, что они потушят пожар паники, разгорающийся у меня внутри. Черт. Не потушат.
– Твоё отношение… очень изменилось, – начала я, с трудом подбирая слова, ощущая, как каждое из них – шаг по тонкому льду. – Раньше, до беременности, ты вёл себя иначе. И после того, как забрал… тоже. А сейчас… ты другой.
Он не шелохнулся, только тень пробежала в глубине его глаз.
– Раньше я плохо себя контролировал. И не мог мыслить здраво, – сказал он отрывисто, как отрубая.
– А сейчас? – прошептала, почти не надеясь на ответ.
– Сейчас я отлично себя контролирую. Того, что было раньше, не повторится. Обещаю.
– Почему ты в этом так уверен?
Он помолчал, его взгляд на секунду оторвался от меня, уйдя куда-то в прошлое, в то, о чём я не знала.
– Лиза, ты знала, что оборотни практически не болеют и на них не действуют человеческие наркотики? – его вопрос прозвучал неожиданно.
Я поставила пустую чашку на стол. Чтобы хоть чем-то занять дрожащие руки, потянулась к смятым документам, стала складывать их в аккуратную стопочку, выравнивая края.
– Да… это все знают.
– Но есть и у нас слабости. Специфические наркотики. Отрава. Одна из таких мерзких вещей – могильная водоросль. Мерзкая дрянь, растёт в болотах. Достать её тяжело – в том болоте должны быть утопленники. И это не дешевая вещь.
От его слов, таких спокойных и чудовищных, меня пробрал такой ледяной страх, что я вздрогнула всем телом. Только что сложенная стопка документов рассыпалась по столу, как карточный домик. Я даже не попыталась её собрать.
– Но зачем она…? – прошептала, глядя на белые листы, усеянные чёрными печатями.
– Она подавляет зверя. И волю. Делает агрессивным и опускает оборотня до низменных инстинктов: поел, поспал, попытался размножится. Самое базовое. С каждым годом происходит сильнейшая деградация личности. Отравившиеся этой дрянью в попытке встряхнуть душу начинают искать острых ощущений. Но с каждым разом это сложнее, и в итоге вся агрессия лезет наружу. Если аконит – это как цепь для агрессивного зверя, то эта дрянь… наоборот. От неё тупеешь. И куски памяти исчезают.
Он говорил ровно, как врач, констатирующий симптомы страшной болезни. И я слушала, и кусочки пазла в моей голове, ужасного, невероятного пазла, начинали сходиться. Его вспышки ярости. Его абсолютная, безразличная жестокость. Его странная забывчивость порой.
– Ты… принимал это? – спросила я, и голос мой был чужим. – Но зачем?
– Я сам никогда её не принимал, – он резко выдохнул, и впервые за весь разговор в его интонации прорвалось что-то живое – горькое, едкое. – Но одна «добрая» женщина очень хотела денег и любезно подсыпала эту хуйню мне в еду. Годами.
Я подняла на него глаза. Шок парализовал. Информация была слишком чудовищной, чтобы её сразу осознать.
– Кто? – только и смогла я выдохнуть.
– Криста.
– Но она же твоя мать! – вырвалось у меня само собой. Я аж подскочила со стула, как будто физическое расстояние могло отделить меня от этой нелепости. Сделала шаг к нему, не осознавая, что делаю.
Он этим воспользовался. Быстро, точно, без усилия. Его руки обхватили мою талию и притянули к себе. Я оказалась между его колен, так близко, что почувствовала исходящий от него жар. Его ладони легли на мои бёдра, пальцы впились в ткань шорт. Не больно, но так, чтобы я не смогла отстраниться.
– Нет, Лиза. Она мне не мать, – произнёс он тихо, глядя прямо в мои широко раскрытые глаза. Его дыхание касалось моего лица.
– Но… как? – прошептала я, потерянно.
– Я расскажу тебе всё позже. Всё, что нужно. Но самое главное ты должна знать сейчас. – Он притянул меня ещё ближе, и я уперлась руками в его грудь, но не отталкивала. Не могла. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, полным такой сокрушительной, сырой боли, что у меня внутри всё перевернулось. – Я бы никогда не причинил тебе вреда. Никогда. И мне… – он зажмурился на секунду, его челюсть напряглась, – …мне хочется убивать от осознания того, что я причинял тебе боль этими руками.
Он опустил голову, прижавшись лбом к моему плечу. Его тело, такое огромное и сильное, слегка дрожало. Или это дрожала я? Всё смешалось.
