И в этот миг стена из страха, недоверия и обиды, которую я так долго и тщательно выстраивала, дала трещину. Не рухнула, нет. Но что-то в ней сломалось. Что-то важное. Потому что под этой жестокостью, под этой яростью, оказывается, была пропасть. И он стоял на её краю все это время, даже не зная об этом.Если все это правда, то он не причинял мне вреда. Это делали его руками.
Я знала как ведут себя зависимые. В моем доме были такие люди и они продавали последнее, вредили другим и были агрессивны. И сейчас мне было стыдно, что я не обратила внимание на его качели. Я ведь только и делала, что себя жалела… А он был в опасности…
Я осторожно, почти не веря себе, подняла руку. Мои пальцы дрожали, когда они коснулись его волос на затылке. Жёстких, чуть вьющихся. Потом скользнули ниже, к его шее, к напряжённым мышцам плеч.
– Я верю тебе, – прошептала так тихо, что, казалось, слова растворились в тишине прежде, чем долетели до него.
Но он услышал. Замер, потом медленно поднял голову. Его глаза были не зелёными безднами, а просто глазами. Уставшими, полными боли, о которой он говорил. И в них не было лжи.
Я не знала, что будет дальше. Не знала, как это исправить, простить, принять. Но в этот момент, стоя в его объятиях, чувствуя биение его сердца сквозь тонкую ткань, я знала, что монстр, которого я боялась, был отравлен. И где-то под слоями яда и боли был этот человек. Тот, чьи руки сейчас держали меня не как вещь, а как что-то хрупкое и важное. Тот, кто только что обнажил передо мной свою самую страшную рану.
И моё сердце, глупое, непослушное сердце, рвалось к нему. Не к Альфе. Не к хищнику. К этому человеку. Ближе.
Я вдохнула полной грудью его запах и нежно провела губами по шее.
26. Угроза
Ветер был холодным и резким, вырываясь из чёрного горла ночи он трепал непослушные пряди волос и разносил резкий дым от сигарет порывам. Бранд стоял на балконе, опёршись одной рукой о каменные перила, и не чувствовал холода. Сигарета медленно тлела между пальцами, забытая. Перед глазами плыли образы, яркие, как проклятие.
Первое сентября. Его второй курс.
Он с Юрой приехали к самому концу линейки, наблюдали со стороны за суетой первогодок. И среди этого серого, щебечущего потока стояла она. Маленький светловолосый воробей. Две косички с белыми ленточками, чёрная юбка, белая блузка. Ничего особенного. Но она выделялась. Не яркостью, а чем-то иным. Чистотой, что ли. Он тогда отвёл взгляд, посчитав это минутной слабостью.
Следующий кадр.
Та же девочка, но уже в дешёвом баре-забегаловке у института. Официантка. Она несла огромный поднос, ловко лавируя между столиками, лицо сосредоточенное, чуть уставшее. Он сидел в углу и смотрел. Зачем он вообще пришёл в эту дыру? Не знал.
Просто увидел её в окне и зашёл. Просидел два часа, не сделав ни одного заказа. Ни запаха от неё не чувствовал, ни слова не сказал. Просто смотрел, как будто пытался разгадать головоломку. Потом встал и ушёл, раздражённый на себя.
И ещё раз.
Она стоит у стенда с расписанием, окружённая более высокими однокурсниками. Подпрыгивает на цыпочках, пытаясь разглядеть что-то поверх чужих голов. Отчаянно, по-детски. И он снова не мог оторвать глаз. Просто человеческая девка. Он себе твердил из раза в раз. Обычная. Но что-то цепляло. Какая-то необъяснимая тяга, которую он списывал на скуку или странный каприз.
Весь её первый курс он ловил её в толпе. Видел, как она иногда посматривала на него и тут же краснела, отворачивалась. Он никогда не подходил. Она была просто фантомом на периферии его жизни. Он наблюдал за ней издали. Не пересекаясь взглядом.
Вплоть до того вечера, когда всё изменилось. И когда он вспоминал тот вечер, ему хотелось вырвать себе глотку. Или разбить голову о бетон.
Тот вечер был адом.
Он был не в себе от водоросли, тогда пустившей корни в его мозг, и от дикой, необъяснимой вспышки чего-то, что он теперь понимал как искажённое притяжение истинной пары, отравленное дрянью. И она… она была так напугана. А он был груб, жесток, быстр. В тесном пространстве машины. А потом она плакала. Тихо, отвернувшись к стеклу, и всё её маленькое тело сжималось от рыданий, которые она пыталась заглушить.
Блядь.
Слово вырвалось наружу, хриплое и полное ненависти. Не к ней. К себе. К той версии себя, тупой и отравленной, которая была слепа и жестока.
Он потерял годы. Годы, которые могли быть другими. Если сложить всё воедино — каждую украденную улыбку, каждый день страха в её глазах, тот последний раз который вынудил её обратиться за помощью к арбитрам. Её одиночество и бедность с голодом во время беременности, роды, после которых она чуть не умерла… Его сын, который инстинктивно чувствовал в нём угрозу и отворачивался…
Ту ночь в лесу, когда она истекала кровью… Он мог потерять её…
В ярости, тёмной и всепоглощающей, он с силой сжал перила. Камень под пальцами затрещал, посыпалась мелкая крошка. Он этого не заметил. Внутри бушевало одно желание разорвать на куски тех кто причастен. Медленно, чтобы они понимали, за что. За каждую украденную у них секунду. За каждый её испуганный взгляд. За каждый тихий вздох Свята, когда тот отползал от него. За каждый раз когда сын только в присутствии матери выглядел заинтересованным. Но стоило Лизе уйти или отвернутся и сын отворачивался и кусался.
Но нет. Разорвать было слишком просто. Слишком примитивно. И бесполезно.
Он сделал наконец глубокую затяжку. Дым, едкий и горький, заполнил лёгкие, но не принёс никакого облегчения. Тушить внутренний пожар табаком было всё равно что пытаться остановить лавину щепоткой снега.
Ему предстояло исправлять. Всё. Каждый осколок того, что он разбил. Не извинениями. Они ничего не стоили. А действиями. Каждым своим поступком, который должен был кричать громче любых слов: «Того монстра больше нет».
Он бросил окурок в ночь, наблюдая, как искры гаснут в падении. Потом развернулся и пошёл внутрь. В квартиру, где спали двое самых важных для него существ. Его путь лежал не к мести. Он вёл к их комнате. Просто постоять у двери. Просто убедиться, что они дышат. Что они в безопасности. И что завтра, когда наступит утро, у него будет ещё один шанс. Ещё один день, чтобы начать заново. И он не собирался его упускать.
***
Вода в небольшом частном бассейне была тёплой, почти парной. Бранд стоял по пояс в воде, держа на согнутой руке Свята. Малыш, упершись пухлыми ладонями ему в грудь, с энтузиазмом грыз основание его большого пальца, стараясь сжать деснами и пробивающимися зубками что покрепче. Очередная попытка навредить. Бранд уже перестал на это реагировать внешне. Внутри же злился. Не на сына, а на сходство.
В этой упёртой, почти гневной целеустремлённости он видел самого себя. Копия меня, только мелкая и пока не опасная, — подумал он с едкой усмешкой. Если сейчас это были безобидные укусы, то что будет, когда он подрастёт? Хорошо, что пока он маленький, и у Бранда есть время подготовиться. И, возможно, научить его чему-то большему, чем слепая агрессия. Свят рос очень злопамятным медвежонком и Бранд понимал, что он вырастет очень опасным оборотнем. Изворотливый, умный, хитрый и мстительный.
Мысли прервало затянувшееся отсутствие Лизы. Она ушла переодеваться уже двадцать минут назад. В машине она молчала и смотрела в окно, но он чувствовал через метку её нервную дрожь, как натянутую струну. Не понимал причины.
Чтобы отвлечься, он аккуратно перевернул Свята, уложив его животиком на свою широкую ладонь, второй рукой придерживая за шею. Малыш замер на секунду, оценивая новое положение, а потом начал яростно работать ногами, поднимая фонтан брызг, которые летели прямо в лицо отцу.
– Маленький вредный жук, – произнес Бранд, не моргнув и глазом. Он провёл большим пальцем по мокрому пузику сына, наклонился к его уху и тихо, но чётко произнёс: – Если хочешь нырнуть, повтори это ещё раз.
