Император Пограничья 19 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

— Я вижу в вас ум и волю, Екатерина Ростиславовна, — продолжил Платонов, глядя ей в глаза. — И без клятвы не могу быть уверен, что через пять лет не обнаружу реальную власть в Муроме сосредоточенной в ваших руках, а ландграфа Безбородко — превращённым в марионетку.

Княжна молчала. Потому что возразить было нечего. Платонов угадал — именно так она и действовала бы, будь у неё такая возможность. Спокойно, методично, год за годом перетягивая нити управления на себя, пока номинальный правитель не остался бы просто фигурой при собственной жене. Отец научил её этому, сам того не подозревая, одним своим примером — управлять из тени, направлять чужие решения, оставаясь формально ни при чём.

Тишина длилась несколько секунд. Екатерина перебирала варианты, привычно взвешивая каждый на внутренних весах. Медленное угасание среди чужих людей и утрата всего — против положения супруги правителя, жизни в собственном дворце, будущего для возможных детей. Клятва верности — цена, но цена вменяемая.

— Я согласна, — произнесла она сухо, без благодарности и без горечи. — На ваши условия, включая клятву.

Платонов кивнул, поднимаясь из кресла. Екатерина, чуть помедлив, посмотрела ему в спину и добавила:

— Надеюсь, ваш Безбородко хотя бы умеет обращаться со столовыми приборами.

— Организую знакомство сегодня, — ответил Платонов, не оборачиваясь, и Терехова почти уловила в его голосе тень усмешки. — Составите впечатление лично.

Дверь за ним закрылась. Екатерина откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Пальцы, сцепленные на коленях, мелко дрожали — единственная слабость, которую она себе позволила.

Центральная площадь Угрюма гудела. Длинные столы, сколоченные накануне из свежеструганых досок, тянулись от зданий Приказов до самых казарм, загромождённые нехитрым, но обильным угощением. Пироги с капустой и мясом, жареная свинина и рыба, каша с маслом, мочёные яблоки, бочонки с квасом и пивом. Всё свежее, всё местного производства, как и полагалось в городе, который учился кормить себя сам.

Я стоял на крыльце здания Боярской думы, наблюдая за толпой со сдержанным удовлетворением, которое испытываешь, глядя на хорошо выполненную работу. Такой же праздник сейчас шёл во Владимире — Буйносов-Ростовский перед отъездом в Угрюм проследил, чтобы его ребята получили своё законное веселье. Повод был весомым: две кампании за неполный месяц, четыре княжества под единой властью, территория фактически утроилась. Для любого жителя, от дворника до боярина, это был повод для гордости, и я не собирался отнимать у людей этот день.

Ярослава стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая за тем, как группа солдат из второго полка Ленского затянула походную песню, немилосердно фальшивя на припеве. Княгиня, теперь уже официально, после коронации тремя днями ранее, слегка щурилась от солнца, и я поймал себя на том, что мне нравится видеть её такой: расслабленной, без привычной настороженности в глазах.

Василиса что-то горячо объясняла Сигурду, и шведский принц слушал с внимательным спокойствием человека, умеющего ценить чужие замыслы. Полины не хватало — она уехала в Кострому к Тимуру, и я мысленно усмехнулся, представив, как Черкасский краснеет от её напора.

Мысли скользнули к вчерашнему дню, к знакомству Тереховой с Безбородко. Своеобразная вышла встреча. Посмотрим, удастся ли им ужиться вместе. Выходя после беседы с ней я вновь убедился, что магическая клятва верности оказалась абсолютно необходимой мерой. Княжна оказался весьма хитроумна и умела играть в долгую.

Впрочем, сейчас не время об этом. Я кивнул Федоту, стоявшему неподалёку, и тот коротко свистнул. Борис, расположившийся поодаль с кружкой кваса, отставил её и выпрямился. Василиса обернулась на звук. Шведский кронпринц, возвышавшийся над толпой на голову, приложил руку к груди в молчаливом приветствии, когда наши взгляды пересеклись.

Толпа начала стягиваться к помосту, сооружённому на площади. Солдаты, горожане, бояре, ремесленники — все знали, что за пиршеством последует церемония. Слухи ходили с утра, и я не стал их пресекать; ожидание работало на меня лучше любого глашатая.

Четверо кандидатов уже стояли перед помостом. Генерал Буйносов-Ростовский, широкоплечий, с аккуратной бородкой и двумя орденами на мундире, держался с достоинством. Рядом находились полковники Ленский, Филатов и Юрский.

Я поднялся на возвышение. Справа от меня встал полковник Огнев-Гаврило-Посадский с пачкой документов в руках — дипломы на пожалование дворянского достоинства, увенчанные тяжёлыми печатями. Седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок олицетворял саму идею, которую я выстраивал: первый служилый дворянин вручает грамоты следующим. Преемственность, обретающая вес с каждой новой церемонией.

После Огнева за Гаврилов Посад, после пятёрки гражданских здесь же, в Угрюме, сегодня должна была пройти уже третья волна. Система служилого дворянства на глазах превращалась из беспечного жеста правителя в институт с собственной историей и традициями.

— Эти люди, — начал я, дождавшись, пока площадь стихнет, — заслужили свой титул не рождением. Они заслужили его кровью. Своей и чужой. Генерал Буйносов-Ростовский командовал армией в двух кампаниях и ни разу не дал мне повода усомниться в его решениях. Полковник Ленский удержал центр под огнём вражеских боевых дронов и не отдал ни пяди земли. Полковник Филатов превратил правый фланг в мясорубку для противника. Полковник Юрский сделал так, чтобы каждый раненый получил помощь, каждый солдат — патроны и еду. Без него потерь было бы куда больше.

Я обвёл взглядом площадь, задержавшись на лицах солдат. Они слушали с вниманием, которое не купишь ни за какие деньги, потому что лично наблюдали то, о чём идёт речь.

— Волей моей и властью князя Угрюмского, Владимирского, Костромского и Муромского я возвожу этих людей в нетитулованное личное дворянское достоинство.

Площадь взорвалась криками. Солдаты орали, стучали прикладами, кто-то свистел. Горожане подхватили, и на несколько секунд Угрюм загудел так, что, казалось, стены задрожали.

Огнев выступил вперёд. Один за другим полковники поднимались на помост, принимали грамоты и кланялись. Ленский, сухощавый и жилистый, сжал документ побелевшими пальцами, а скулы его ходили ходуном от стиснутых зубов — сдерживал эмоции. Филатов кивнул коротко, по-военному. Юрский, самый молодой из троих, на мгновение застыл, глядя на печать, и сглотнул.

Последним поднялся Буйносов. Генерал принял грамоту спокойно, как принимают заслуженную награду, без суеты, без показного смирения. Я сделал ему знак задержаться и повернулся к Федоту. Телохранитель протянул мне длинный свёрток из промасленной кожи.

Я развернул его. Клинок из Солнечной бронзы полыхнул на солнце золотисто-оранжевым огнём, и по толпе прокатился вздох. Поверхность лезвия переливалась оттенками живого пламени, тёплого даже на вид.

— Трофейный меч Костромского князя Щербатова, — произнёс я, вкладывая клинок в руки генерала. — Побеждённого в генеральном сражении, которое вы выиграли. Носите с честью.

Буйносов-Ростовский принял оружие обеими руками, поднял его перед собой, рассматривая клинок с профессиональным прищуром. Потом посмотрел на меня и коротко склонил голову.

Традиция крепла. Огнев получил меч Кощея из Теневого тарселита после Гаврилова Посада. Теперь Буйносов — клинок поверженного князя. Трофейное оружие в руках нового дворянина — символ, который невозможно не прочесть: старая знать теряет мечи, новая — получает.

Я спустился с помоста. Ярослава встретила меня у подножия, чуть прищурившись.

— Специально так придумал? — тихо спросила она.

— Символы работают лучше слов, — ответил я.

Толпа уже обступала новых дворян. Солдаты тянули руки, хлопали по плечам, кто-то кричал здравицу. Я видел лица в толпе — не только радость, но и расчёт. Молодые офицеры смотрели на Буйносова с его Реликтовым мечом и прикидывали собственные шансы.