Я бегло пробежался по бумагам, распределяя работу и откладывая то, что можно сделать чуть позже. Закончив с этим, я аккуратно сложил листы в две пачки, а затем поспешно встал из-за стола и направился на кухню.
Фрося в своем вечно заляпанном переднике как обычно материлась на медный котел, булькающий на большой печи. У ног кухарки стояло ведро с водой. Я сразу заметил, что сбоку неторопливо сочится тонкая струйка, растекаясь мутной лужицей на полу.
— Ох, чтоб тебя перекосило, калека ты ржавая, — прикрикнула она, переключившись с котла на ведро.
— Матушка Фрося, — вкрадчиво начал я, остановившись на пороге.
Она обернулась, уже готовая рявкнуть, но в последний момент узнала меня:
— А, это ты, Лис. Чего тебе?
— Настоятель попросил, — я почтительно опустил глаза, — чтобы я списки ветхого имущества составил. Для отчета. Благотворителям, говорит, надо знать текущие нужды приюта.
Фрося тут же смягчилась. Благотворители — это значит, что может и лишний мешок крупы перепасть.
— О как… — она вытерла руки о передник и подбоченилась. — Значит и мои окаянные посудины могут в этот самый список попасть?
— И ваши, матушка, — я кивнул. — Вот вы сами поглядите: у вас же ведро течет, пол мыть невозможно. Так ведь? Значит, его давно надо было списать и новое попросить. Но в этом деле без бумажки, знаете ли, никак. А бумажка-то у меня на столе лежит. Осталось только вписать туда то, что нужно.
Я многозначительно поднял брови. Фрося иронично усмехнулась, но при этом в глазах мелькнул неподдельный интерес.
— Да, течет, собака, — она зло пнула ведро. — Я уж неделю, как мучаюсь. Вчера Семену сказала, так он ржет: затыкай, мол, тряпкой, баба, у нас денег нет. А ты, значит, хочешь его в бумажку?
— Если не запишем, никто не узнает, что оно плохое, — мягко настоял я на своем. — А как узнают — может, господин благотворитель сжалится и пришлет еще пару новых. Вам легче, детям чище. Настоятель любит, когда вокруг порядок.
Фрося задумалась. Потом решительно кивнула:
— Эх, будь по-твоему! Значится, вот как запиши: ведро… — она замялась, — … деревянное, при кухне, с трещиной, воду совсем не держит.
— Понял. Так и напишу, — стараясь сохранять серьезный вид, кивнул я. — А когда… то есть, если батюшка позволит новое взять, старое куда денут?
Фрося махнула рукой:
— Да куда… На дрова, да и все. Или Семен нахапает — он все, что не прибито, к себе в сарай тащит, как сорока.
А вот этого нам не надо.
— А если я сам с ним разберусь, с ведром-то этим? Чтоб оно, так сказать, по дороге не потерялось. В дрова разберу, в печку подброшу. Настоятель будет знать, что все впрок пошло.
Фрося прищурилась.
— Чегой это ты за дрова-то взялся? Не твое ж дело вроде как.
Я невинно улыбнулся и, даже глазом не моргнув, выдал:
— Мне батюшка вот как сказал: «Следи, чтоб добро попусту не жгли, дерево гнилое в печь, железо — в список и на склад.» А если по дороге Семен стащит и потом в отчетах не сойдется? Батюшка ругаться будет, а крайний кто окажется? Я, писарь.
Фрося поморщилась, представив, видимо, гневные крики настоятеля. Этого она не любила.
— Тоже верно, — проворчала она. — Ладно. Заберешь свое ведро. Как получу новое, припрячу до твоего прихода. Только чтоб по бумагам все сошлось, понял?
— Как скажете, матушка, — поклонился я и направился к выходу. Однако на полпути остановился, и, словно бы мимоходом, поинтересовался: — А спинка-то у вас как? Не ломит? Мазь еще осталась?
Взгляд Фроси сразу потеплел, и она даже снизошла до легкой улыбки.
— Мазь твоя ничего, — призналась подобревшая кухарка. — Мажу — легче таскать. А то совсем думала, на койку слягу и уж не встану. Завтра бы еще порцию. Хотя бы маленькую…
— Будет, — кивнул я. — За баночку еще и корыто в список внесу, — будто бы в шутку бросил я.
Фрося иронично усмехнулась:
— Вот хитрый… Ладно уж. Вноси. Его тоже списать давно пора. Как получу новое, старое можешь забирать. Мне оно ни к чему. Только место занимать будет.
— Благословения вам, матушка, — стараясь спрятать довольную улыбку, ответил я и поспешно вернулся в канцелярию.
Через час бумага с аккуратно добавленными строчками про ведро и корыто уже лежала в стопке, ожидая подписи настоятеля. Еще через два он, бегло просмотрев список, черкнул на полях: «Одобрено. Прошу выделить при первой же оказии».
Этого было более чем достаточно.
* * *
Пораньше улизнув от прачки, Мышь торопливо направилась к амбару и юркнула в лаз под забором. Мыльнянка с бледно-розовыми цветками росла целой полосой у канавы. Мышь присела, подкопала одно из растений куском черепка, вытянула белесый, скользкий корень. Потерла влажный срез между пальцами — тот сразу стал мылким.
— Вот он, — зачарованно прошептала она, — корень, что пену дает.
Она накопала столько, сколько могла унести, завернула в тряпицу, потом с той же тропы набрала полынь, терпкие, светлые веточки, и мяту, пахнущую прохладой.
Тим с утра ошивался у печи, выполняя мелкие Фросины поручения: подбрось дровишек, переверни поленья, вытащи золу. Он делал это с готовностью, заслуживая ворчливое, но все же доброе: «Ишь, шустрый какой!». Хоть добротная кучка золы и была уже добыта с утра, но сейчас он охотился за новой партией — на будущее. При каждом удобном случае Тим выносил на двор горстку мелкой золы, просеивал ее через старое сито, которое «случайно позаимствовал» у Фроси, и прятал в тряпицы.
Костыль до обеда пропадал в городе. Ковылял по портовым закуткам, сидел у смолильщиков, слушал ругань матросов. Время от времени он, будто невзначай, опирался плечом о стену бочарни, где на досках виднелись остатки черного дегтя, и одним ловким движением мелкого черепка соскабливал тонкий, застылый слой в тряпицу, зажатую в кулаке. За полдня он наскреб не так уж много, но для дела должно было хватить.
Я же честно отсидел оставшееся время в канцелярии. При этом использовал каждый свободный момент: подравнивал через свой паразитный виток заряд Колокола, выписывал в уме формулы оптимальных соотношений: зола — вода — трава — мука — жир. Прежде чем уйти я захватил с собой несколько ненужных, по мнению писаря, обрывков бумаги — в будущем их можно будет пропитать растворами или использовать как фильтр.
К обеду за амбаром вновь собралась наша четверка.
Мышь первой протиснулась сквозь крапиву, бережно прижимая к груди сверток с корнями и травами.
— Принесла, — шепнула она. — Мыльнянка, полынь, мята. Как ты и просил.
Тим поставил возле утренней кучи золы завязанный мешочек.
— Еще партия. На этот раз уже просеянная. И угля мелкого чуть-чуть. А еще… — он горделиво развернул еще один узелок, в котором лежала приличная партия ржаных отрубей. — Фрося муку просеивала, а когда на котел отвлекалась… В общем, вот.
Костыль заявился последним и сунул мне тряпицу с дегтем:
— Вот, держи. Кое-как наскреб. Леха ругался, когда увидел, но отнимать не стал.
— Молодцы! Хорошо поработали! — Я удовлетворенно потер руки.
— А ведро? — шепотом спросил Тим.
— Ведро скоро будет, — довольно ответил я. — Может даже быстрее, чем я думал.
Дело в том, что незадолго до того, как меня отпустили на обед, в канцелярию заглянул приказчик попечителя и сообщил, что привез то из списка, что уже было под рукой. Добавив, что остальной список нужд будет удовлетворен в течение недели. Чем была вызвана такая срочность мне было не очень понятно. Да я, если честно, и не пытался в этом разобраться. Главное, что в этой поставке могли быть новые ведро с корытом. И если это действительно так, то уже сегодня можно будет начинать готовить щелок.
Обеденное время оправдало мои самые смелые ожидания. Через общий зал проковыляли два послушника. Один из них тащил тяжелый мешок, по всей видимости, с мукой, а второй — о чудо! — новое ведро с корытом.
Мы с моими компаньонами тут же заговорщически переглянулись.
