Она превращала его кожу в холст, расписывая его царапинами своего удовольствия, и он кайфовал от этого. Блядский рай. Она так царапалась и кусалась, когда он доводил её до предела, и он хотел бы носить эти отметины вечно. Но они заживали. Впервые в жизни он почувствовал дикое, иррациональное желание — носить метки её удовольствия на своей коже навсегда. Принадлежать ей так же явно, как она принадлежала ему сейчас.
Он сделал последний, особенно сильный толчок, вогнав себя в неё до предела, и всё. Она в его руках выгнулась, словно тетива, издала долгий, срывающийся стон и обмякла, вся дрожа мелкой, непрекращающейся дрожью. Смотрела перед собой потерянно, ничего не видя.
– Я… я не могу…
– Тссс, всё, тихо, – его собственный голос прозвучал хрипло и неожиданно мягко. Он бережно снял её со стиральной машины, усадил в наполненную тёплой водой ванну и залез следом, устроившись за её спиной. Уложил её голову на свою грудь. Его собственное возбуждение ещё не утихло, это было физическое эхо, но сейчас это были мелочи. Сущие мелочи.
Он проводил рукой по её влажным от пота волосам, и даже не верил в то, что держит её здесь. Что она наконец его. Что подпустила так близко, позволила снять все маски и добраться до этой дрожащей, нежной сути.
Лиза слабо подняла руку и нашла его ладонь, висевшую на краю ванны. Переплела свои влажные, усталые пальцы с его. И в этой тишине, нарушаемой только плеском воды, Бранд почувствовал не только бешеный стук собственного сердца, ломающего грудину, на которую она опиралась щекой. Он почувствовал и её учащённое сердцебиение прямо под ладонью.
Это было чувство. То самое, которое ещё рано произносить вслух, которое пугало своей новизной и масштабом. Но оно уже витало в воздухе, густея, как предрассветный туман за окном.
Оно было в её доверчивой позе, в цепкости её пальцев, в тишине, которая была полнее любых слов.
Чувство больше чем любовь…
***
Особняк встретил его тяжёлой, угнетающей тишиной. Он вошёл в холл, и с первого вздоха запах затхлости и забытья ударил в нос. Он медленно обводил взглядом высокие потолки, потемневшие дубовые панели, пустую вешалку в форме оленя.
Гнездо. Это когда-то и правда было гнездом. Тёплым, шумным, пахнущим мамиными духами, и её оплетенной меткой любви руками. Папиным табаком и свежей выпечкой. Как давно это было? Очень. Он, маленький, бегал по этим самым плитам, его смех звенел под сводами. Счастье оказалось таким же скоротечным, как и его детство.
Он остановился посреди зала, и холодная пустота пространства обволокла его. Сможет ли его семья, его сын, быть счастлив здесь? Сможет ли он быть счастлив, построив тут свою жизнь на костях старой?
Дом там, где твоя семья.
Старая поговорка их клана звенела в ушах ироничным эхом. Да, но что, если само это место пропитано ядом прошлого? Горем потери и чужим предательством. Ножом, что воткнули в спину его родителям и ему те, кому они помогли и приютили. Черной неблагодарностью.
Глухой, нарастающий гул множества моторов вырвал его из раздумий. Он обернулся к высокому окну. Со стороны въезда, поднимая гравий, выстраивалась вереница автомобилей. Грубых, мощных, агрессивных. Внедорожники и тюнингованные седаны. Гнездо почуяло возвращение соколов. Молодые, сильные медведи. Новое поколение которое пойдет с ним плечом к плечу.
Под его пристальным, непроницаемым взглядом из машин начали вылезать оборотни. Крепкие, сколоченные, с лицами, на которых жизнь оставила не меньше следов, чем драки.
Они выстраивались, смотрели на особняк, на него, с подозрительностью и немым вопросом. Он их понимал. Им не верилось. Не верилось, что их Альфа, который скатился в безумие и позор, теперь стоит здесь, прямой и собранный, с холодными, чистыми глазами. Они ждали фокуса. Ждали, что маска сорвётся.
Встретил этот лес взглядов своим, тяжёлым и оценивающим. Потом кивнул и, не оборачиваясь, скрылся в доме, дав безмолвный знак следовать за ним. Они потянулись, словно железные опилки за магнитом.
В зале совета, где когда-то самозванец плел интриги, теперь висела тишина. Он сел во главе длинного стола, не на позорном кожаном кресле, а просто на одном из стульев.
Юра, тенью, встал у него за спиной, косясь на входящих. Зал наполнялся. Мускулы, татуировки, шрамы, недоверчивые глаза. Старые знакомые. Бывшие братья. Изгнанные, когда яд Ильи и Кристы пожирал его разум.
Николай, самый старший, сел напротив. Его светлые волосы были коротко стрижены, а взгляд буравил стол, избегая встречи с Брандом. Рядом втиснулся его брат Глеб, уже готовый взорваться.
Бранд начал без предисловий. Говорил чётко, сухо, выкладывая факты как голые камни. Об отравлении. О роли Кристы. О том, как его разум превратили в ад, а волю в тряпку. О том, как почти уничтожили. О том, как вытаскивали.
– Пиздец, – тихо, но отчётливо проговорил Николай, когда Бранд закончил. Он поднял глаза, и в них была не ярость, а ледяная ясность. – Какого хера, Юра? Почему молчал?
Все взгляды, как шипы, впились в парня за спиной Альфы.
Юра не дрогнул. Его голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь.
– Так я каждому из вас писал. Вы хоть один ответили? Нет. Я звонил. И вы все как один меня на орбите своего высокомерия вертели. Пока Альфа не поднялся, для вас я был никто. Пыль.
– Да не пизди! От тебя не было ни смс, ни звонков! – зарычал Глеб, ударив кулаком по столу.
Юра, не меняясь в лице, достал телефон. Прокрутил, нашёл и положил аппарат на полированную древесину. Детализация. Десятки исходящих на знакомые номера. Месяцы назад.
– Вот. Смотрите. Обзывайте меня лжецом дальше.
Мужики зашевелились, некоторые неохотно потянулись к телефону. Глеб схватил его первым, скептически хмурясь. И вдруг рядом стоящий, высокий рыжий парень с обманчиво медовыми глазами ловко вынул телефон у него из рук.
– Красивая девочка у тебя в галерее, Юра, – тихо, с лёгкой усмешкой проговорил он, бросив прищуренный взгляд на вздрогнувшего хозяина телефона.
Глаза Юры налился кровью и зарычал, по-настоящему, зверино:
– Я тебе за сестру глаза вырву, сука! Ты блять не телок там ищи, а на документ смотри!
– А че мне на документы смотреть? – Лёха пожал плечами, невинно улыбаясь, и ловким движением скинул что-то на свой телефон. – У тебя в мобилке ограничитель стоит с переадресацией. Сначала все звонки и смс на сервак шли, а потом только, если повезёт, до абонента. Нам, кстати, номера менять бывший Альфа запретил. Для «безопасности».
В комнате на секунду повисло молчание, пока все переваривали этот технический нюанс и его чудовищный смысл.
– И так, – перевел дух Николай, снова обращаясь к Бранду. – Мне не понятно тогда. Если Криста травила тебя, то… батя твой нахера нас всех сбагрил? Зачищал ряды для неё?
– Потому что он ему не отец.
Голос прозвучал из дверей. Тихо, уверенно, без тени сомнения.
В зал вошёл высокий темноволосый мужчина в белом пальто. Он вошёл, неся с собой ауру неоспоримого авторитета и леденящей правды.
Все, кроме Бранда и Юры, ахнули. Николай вскочил так резко, что стул с грохотом отъехал назад.
– Гас?!
Он почти подбежал к вошедшему, и на его суровом лице было неподдельное, детское изумление. Схватил Агастуса за плечи, потом крепко сжал в объятиях.
– Я думал, ты мёртв… Все думали…
– Здравствуй, Коль, – Агастус хлопнул его по плечу, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнула тёплая искорка. – Давно не виделись.
– А это кто? – не понимающе спросил Глеб, оглядывая незнакомца, который вёл себя как хозяин.
Бранд медленно обернулся к нему. Голос Альфы, низкий и весомый, заполнил комнату, наводя полный порядок.
