Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Семён скорчился в углу, на том самом диване, где днём сидела Ордынская. Сгорбленный, с опущенной головой, руки между колен. Не плакал, не шевелился. Просто сидел, как человек, который не знает, куда себя деть.

Я зашёл, и никто не повернулся. Не потому что не заметили. Потому что ни у кого не осталось сил на жесты.

Подошёл к кулеру. Стаканчик из стопки, рычажок вниз, прохладная вода. Пил жадно, в три глотка. Налил второй, выпил тоже. Третий. Организм требовал жидкости так, словно я сам потерял пол-литра крови, хотя потерял, конечно, не кровь, а нервные клетки.

Те самые, которые, по легенде, не восстанавливаются. Враньё. Восстанавливаются. Но медленно и неохотно.

Смял стаканчик, бросил в корзину. Повернулся к команде.

— Вы молодцы, — сказал я. — Все. Без исключений.

Никто не ответил. Это нормально. После таких операций первые минуты проходят в вакууме, когда слова ещё не обрели значение, а тело ещё не поняло, что больше не нужно бежать.

— Тарасов. Стальные нервы. Ты работал в условиях, когда каждый миллиметр мог стать последним, и ни разу не дрогнул. Рука была как камень. Когда вена поползла, ты не запаниковал, не бросил инструмент, не отскочил. Ты искал решение. Это дорогого стоит. Спасибо, что не зарезал его.

Тарасов хмыкнул. Коротко, устало, без иронии. Глотнул воды.

— Зиновьева. Ты сегодня была мозгом операции. Анализы, которые ты собрала, позволили мне исключить сепсис и ДВС за минуту вместо часа. Ты вовремя заметила несовпадения, правильно их интерпретировала. Без тебя я бы ставил диагноз вслепую.

Зиновьева перестала барабанить пальцами. Посмотрела на меня. Кивнула. Чуть заметная тень улыбки тронула уголок губ и тут же исчезла.

— Коровин — надёжность. Как всегда. Отсос работал бесперебойно, инфузии шли вовремя, ни одного сбоя. Ордынская выложилась до обморока, удерживая барьер для подключички. Каждый из вас сделал свою часть, и пациент жив.

Я помолчал.

— А теперь — к неприятному.

Подошёл к Семёну. Тот сидел в своём углу, сгорбленный, и не поднимал головы. Я видел, как напряглись его плечи, когда мои шаги приблизились. Ждал. Ждал разноса, нагоняя, выговора. Заслужил, думал он. За истерику, за крики, за «делайте что-нибудь», за то, что мешал работать, за то, что был не врачом, а родственником.

— Величко, — сказал я.

Он вздрогнул. Поднял голову. Глаза красные, воспалённые, без слёз, но со следами того внутреннего пожара, который выжигает человека изнутри, когда он несколько часов подряд смотрит, как умирает близкий.

Я присел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Ты дал мне анамнез, — сказал я. — Про язык и онемение. Про то, что он прикусывал его во сне. Синяки, которые он списывал на «ударился». Эти два факта, Семён, эти два маленьких наблюдения, которые ты запомнил, потому что волновался за него, потому что ты его любишь, эти два факта позволили мне сложить картину. Макроглоссия плюс пурпура плюс хрупкость сосудов. Без «языка» и «синяков» я бы лечил сепсис. Или ДВС. Или ещё какую-нибудь дрянь, которая этой дрянью не является. Влил бы жидкость, нагрузил почки, которые и так на грани, и убил его. Красиво и строго по протоколу. И убил бы.

Семён смотрел на меня, и я видел, как слова доходят до него. Медленно, по одному, как капли в капельнице.

— Ты поставил диагноз первым, — продолжил я. — Ты этого не понял, потому что был в панике. Но именно ты дал мне ключ. Язык и синяки. Два симптома, которые в учебнике стоят рядом только в одном месте — в главе про амилоидоз. Ты спас ему жизнь, Семён.

— Я истерил, — произнёс он хрипло. — Я мешал. Зиновьева меня выставила. Тарасов сказал, что я брежу. И он был прав. Я бредил. Предлагал яд синецвета, магические щиты… Я был не лекарем, а… идиотом.

— Ты был плохим родственником, — согласился я. — Паниковал. Кричал. Предлагал ерунду. Мешал работать. Всё так. Но одновременно ты был хорошим лекарем. Ты заметил то, чего не заметил бы ни один чужой доктор. Эта информация существовала только в твоей голове, Семён. Только в твоей. И ты её отдал. В нужный момент, нужному человеку. Второе перевесило первое. Запомни это чувство.

Я положил ему руку на плечо. Ладонь ещё пахла латексом.

— И в следующий раз, — добавил я, — когда к тебе попадёт пациент, который окажется кем-то близким, а такое в медицине случается чаще, чем хотелось бы, — отключай родственника сразу. В первую же секунду. Загони его в угол, запри на замок, забей рот кляпом, если понадобится. Но оставь лекаря. Лекарь нужнее.

Семён кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который соглашается с чем-то, что причиняет боль, но которое он признаёт правильным.

В его глазах было облегчение. Тот самый сдвиг, который происходит, когда молодой лекарь впервые по-настоящему проигрывает самому себе и извлекает из этого проигрыша урок, который не даст ни один учебник.

Я выпрямился.

— А теперь все идите домой, — сказал я. — Кроме дежурных. Зиновьева и Коровин — вы с пациентом до утра. Остальные спать. Завтра будет длинный день. Мы ещё только начали. Амилоидоз никуда не делся, мы всего лишь купили ему время.

Кабинет встретил меня темнотой. Я не стал включать верхний свет, щёлкнул только настольной лампой. Круг жёлтого света на столе, за ним — полумрак, мягкий и нетребовательный.

Снял хирургический костюм. Скомкал и бросил в корзину для грязного белья. Какое-то время стоял в одних трусах посреди кабинета, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи, и это ощущение было неожиданно приятным, почти целительным.

Холод вместо жара. Тишина вместо писка мониторов. Одиночество вместо палаты, полной людей, крови и ответственности.

Достал из шкафа рубашку. Чистую, голубую, которую оставлял здесь на случай, когда после дежурства нужно выглядеть прилично. Начал застёгивать пуговицы.

Пальцы не слушались. Мелкая моторика после выброса адреналина восстанавливается последней. Руки, которые десять минут назад ловили рвущуюся вену в потоке крови, теперь не могли продеть пуговицу в петлю.

Пластиковый кружок выскальзывал, палец соскальзывал, петля казалась слишком маленькой. Я попробовал ещё раз. И ещё. Застрял на третьей пуговице, чертыхнулся вполголоса и опустил руки.

Дверь кабинета тихо открылась.

Вероника.

Она стояла в проёме, освещённая коридорным светом, и я не знал, как долго она ждала. Час? Два? Пока мы воевали за жизнь человека, которого она ни разу не видела?

Просто ждала. Где-то здесь, в коридоре или в пустом кабинете напротив, на стуле или на подоконнике, и ждала. Как ждут жёны моряков, ушедших в шторм: молча, терпеливо, с верой, что он вернётся.

Она не спросила «как прошло». Не спросила «все живы». Не спросила ничего. Посмотрела на моё лицо, на голые руки с красными следами от перчаток, на рубашку, расстёгнутую на три пуговицы, на пальцы, которые висели вдоль тела и мелко подрагивали.

И всё поняла.

Подошла. Молча. Взяла полу рубашки. Застегнула третью пуговицу. Четвёртую. Пятую. Аккуратно, не торопясь, привычными пальцами фельдшера, которые умеют работать с застёжками, молниями, липучками, бинтами и всем, что нужно снять с человека или надеть на него. Поправила воротник. Разгладила ткань на плечах.

— Поехали, — сказала она тихо. — Хватит на сегодня. Ты пустой.

Пустой. Точное слово. Именно пустой. Как шприц, из которого выдавили последнюю каплю.

Я кивнул. Взял пальто. Она помогла надеть. Застегнула и его.

Мы вышли из больницы в ночь. Холодный воздух ударил в лицо, и я жадно вдохнул его, всей грудью, до хруста в рёбрах. Небо над Муромом было чёрным, беззвёздным, затянутым облаками. Фонари горели вдоль аллеи, ведущей к стоянке такси. Снег поскрипывал под ногами.

Машина. Заднее сиденье. Тепло. Запах ёлочного освежителя и кожаных чехлов. Вероника назвала адрес, водитель кивнул. Поехали.

Она взяла мою руку. Переплела пальцы. Её ладонь была тёплой и сухой, и я сжал её, потому что это было единственное, на что меня хватало.