Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Огни фонарей мазали по стеклу, жёлтые полосы чередовались с темнотой, и в этом ритме было что-то гипнотическое, убаюкивающее. Город спал.

Нрмальные люди в нормальных домах смотрели телевизор, ужинали, укладывали детей. Нормальная жизнь. Та самая, которая существовала параллельно с моей, но в которой я, кажется, так и не научился жить.

В голове было тихо.

Обычно в такие моменты… Обычно именно сейчас, на заднем сиденье такси после операции, когда адреналин схлынул и тело обмякло, как после марафона, именно сейчас раздавался бы голос.

Знакомый, невыносимый, родной. Маленький синий комочек материализовался бы на правом плече, устроился поудобнее, обвив хвостом мою шею, и начал бы.

«Ну что, двуногий, опять руки по локоть в крови? Опять геройствовал? Опять спасал мир? Нет, ты видел, как Тарасов потел? Я думал, с него можно было борщ варить! А лицо? Лицо у него было такое, как будто он не вену ищет, а мину обезвреживает! Хотя, в общем-то, это примерно одно и то же… А ты! Ты! Нырнул руками в рану, как в кастрюлю с супом! „Катетер! Вводи, мать твою!“ Героическая поза! Надо было сфотографировать! На обложку журнала „Лекарь месяца“! „Илья Разумовский: как я ловил вену голыми руками в луже крови!“ Бестселлер, двуногий! Чистый бестселлер!»

И продолжал бы ещё минут десять. Без пауз и передышек, перескакивая с темы на тему, путая метафоры, изобретая новые ругательства, комментируя каждого члена команды и каждый момент операции с точностью диктофона и фантазией стендап-комика.

А я бы слушал. Раздражался. Огрызался. Говорил «тише, Фырк» через каждые тридцать секунд. Но при этом чувствовал бы себя целым.

Потому что его болтовня заполняла ту пустоту, которая возникает после операции, когда ты сделал всё, что мог, и теперь остаётся только ехать домой и надеяться.

Вероника сидела рядом, и её ладонь грела мою, и это было хорошо, и правильно, и я был благодарен ей за то, что она здесь. Но тишина внутри не проходила. Вероника заполняла одну пустоту, ту, что связана с теплом и близостью другого человека. А Фырк заполнял другую. Ту, которая связана с тем, чтобы быть понятым без слов. Быть прокомментированным. Быть обруганным, обсмеянным и, в конечном счёте, принятым. Целиком, со всеми тараканами.

Я чувствовал себя одиноким. Рядом с женщиной, которую любил, в городе, где у меня была работа и команда, после операции, которая спасла человеку жизнь. Одиноким. Потому что на правом плече было пусто, а в голове стояла тишина, и никто, никто во всём мире, не мог разбить её визгливым воплем: «Эй, двуногий! Ты чего скис? А ну прекращай!»

Вероника, как будто почувствовав что-то, сильнее сжала мою руку.

Реанимация ночью живёт по другим законам. Днём здесь суета, голоса, топот ног, хлопанье дверей. Ночью всё замирает, и остаётся только ритм. Писк мониторов.

Шипение аппарата ИВЛ. Тихое гудение центрифуги плазмафереза, которая вращалась в углу, перемалывая отравленную кровь и выплёвывая обратно чистую. Капельница отсчитывала капли с точностью швейцарских часов. Реанимация дышала, и в этом дыхании была своя странная гармония, понятная только тем, кто провёл здесь достаточно ночей.

Семён сидел на пластиковом стуле у кровати и смотрел на дядю.

Зиновьева отошла проверить показания аппарата. Коровин заваривал чай в сестринской, чтобы продержаться до утра. Медсестра записывала параметры в карту наблюдения, склонившись над столом у двери. Никто не мешал. Никто не гнал. Зиновьева посмотрела на него, когда он вошёл, и ничего не сказала, только кивнула на стул у кровати. Молчаливое разрешение.

Леопольд Величко лежал неподвижно. Интубационная трубка, подключённая к аппарату ИВЛ. Подключичный катетер, по которому текли вазопрессоры. Катетер в бедренной вене, замотанный лигатурой и заклеенный пластырем, от которого тянулась магистраль к гудящей центрифуге.

Мочевой катетер. Датчик пульсоксиметра на пальце. Электроды ЭКГ на груди. Человек, превращённый в узел проводов и трубок, из которого торчало только лицо. Серое, осунувшееся, неузнаваемое.

Нет. Узнаваемое. В том-то и дело.

Под серостью и трубками, под тенями и отёками Семён видел знакомые черты. Нос с горбинкой, фамильный, величковский, доставшийся Семёну в смягчённом варианте, а дяде во всей римской суровости. Подбородок, тяжёлый и упрямый, который сейчас обвис, расслабленный медикаментозным сном, но который в бодрствующем состоянии выдвигался вперёд с решительностью тарана.

Семён протянул руку и осторожно коснулся ладони дяди, лежавшей поверх одеяла. Осторожно, едва прикасаясь подушечками пальцев, потому что помнил: каждое прикосновение оставляет синяк.

Кожа под пальцами оказалась прохладной и сухой, как старый пергамент. Когда-то эта рука пожимала его, маленького, так крепко, что хрустели косточки. «Здравствуй, Сёма. Дай пятерню. О! Хорошая хватка! Из тебя выйдет лекарь. У лекаря должны быть сильные руки. Слабые руки не удержат скальпель».

— Ты всегда был сильным, — прошептал Семён.

Аппарат ИВЛ шипнул в ответ, вдувая порцию воздуха в неподвижную грудную клетку. Механический вдох. Механический выдох. Даже дышать за дядю теперь приходилось машине.

— Магистр. Скала. Я боялся тебя в детстве. Когда ты приезжал, я прятался за мамину юбку и выглядывал оттуда одним глазом. Ты был такой… огромный. Весь дом заполнялся тобой, голосом, запахом одеколона, энергией. Мама говорила: «Лёпа приехал». Папа выставлял водку. Ты никогда не пил больше одной рюмки, но папа всё равно выставлял бутылку целиком, потому что с тобой хотелось сидеть долго.

Монитор пискнул. Экстрасистола на кардиограмме, одиночная, безобидная. Сердце икнуло и пошло дальше.

— А теперь ты такой хрупкий, — Семён сглотнул. В горле стоял ком, плотный и шершавый, как кусок наждачной бумаги. — Хрупкий, как те стеклянные фигурки, которые ты привозил маме из поездок. Помнишь? Лошадка, собачка, кот. Она ставила их на полку в гостиной и не разрешала мне трогать. «Семён, не лезь, разобьёшь!» А я всё равно лез. И разбил собачку. Ревел потом два часа.

Он осторожно обхватил дядину ладонь обеими руками. Так, чтобы не сжимать, а только удерживать. Как ту стеклянную собачку, которую нужно было держать бережно, двумя пальцами, чтобы не раздавить.

— Ты позвонил тогда вечером. Мама рассказала, что я плачу из-за собачки. И ты сказал мне в трубку: «Сёма, не реви. Я привезу новую. Лучше прежней. С хвостом подлиннее». И привёз. Через месяц, на Новый год. Не собачку. Целого стеклянного дракона. Огромного, с крыльями, с открытой пастью. Мама ахнула, папа расхохотался, а я… я таскал этого дракона с собой по всему дому, пока не уснул с ним прямо на полу в гостиной.

Дракон до сих пор стоял на полке в комнате Семёна, в общежитии при больнице. Единственная вещь из прошлой жизни, которую он забрал с собой после похорон.

— Я не могу тебя потерять, — прошептал он, и голос наконец дал трещину, сломался на середине фразы и рассыпался на хрипы. — Ты единственный, кто у меня остался. Слышишь? Единственный. Родителей нет. Бабушки нет. Деда нет. Только ты. Если ты уйдёшь, я останусь совсем один. Совсем. И мне не к кому будет приехать на Новый год. И некому будет звонить, когда трудно. И некому будет сказать: «Дядя, я стал лекарем. Настоящим. Как ты хотел».

Он замолчал. Слёзы, которые он сдерживал весь вечер, наконец потекли. Тихо, без всхлипов, просто катились по щекам и капали на одеяло. Он не вытирал их. Не стыдился. В реанимации ночью некому стыдиться.

Леопольд Величко лежал неподвижно, и аппарат дышал за него, а сердце на мониторе рисовало ровные зелёные пики.

Горячая вода текла по плечам, по спине, по рукам, и я стоял под ней так долго, что кожа покраснела и начала покалывать. Не двигался, не мылся, просто стоял, подставив лицо струям, и позволял воде делать свою работу.

Смывать. Кровь, пот, запах антисептика, запах латекса, запах чужого страха и своего собственного адреналина. Всё это стекало по ногам, закручивалось у слива и уходило в трубу. Физически.