Лекарь Империи 15 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Ментально ничего никуда не уходило.

Я упёрся лбом в мокрый кафель. Прохладный, гладкий, равнодушный. Вода шумела, и в этом белом шуме можно было спрятаться, как в коконе.

Где ты, мохнатый?

Мысль пришла сама, без приглашения, как приходят мысли о людях, которых больше нет рядом. Золотой след в подвале. Межпространственная складка. «Астральный карман». Серебряный сказал, что есть зацепка. Сказал «жди» и пропал, как умеют пропадать менталисты, растворившись в каких-то своих многослойных делах.

А я стоял под душем и разговаривал с тем, кого здесь не было.

Жив ты или нет? Если жив, то где? В каком-нибудь межмирье, в астральном кармане, в щели между слоями реальности? Тебе там холодно? Страшно? Одиноко? Ты помнишь, кто ты? Помнишь ли меня?

Я выключил воду. Постоял, глядя, как последние капли стекают в слив. Потом вытерся, замотал полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной.

Кухня.

Свет приглушённый, только лампа над столом, маленькая, с тёплым абажуром, которую Вероника привезла из своей квартиры, когда мы начали обживать это временное жильё.

На столе чашки с чаем, от которых поднимался пар. И коробка пирожных.

Вероника стояла у плиты, доливая воду в чайник. Она переоделась в домашнее, в ту мягкую пижаму с облаками, которая делала её похожей на подростка. Волосы собраны в хвост. Лицо без косметики, усталое, но живое. Она обернулась, услышав мои шаги, и улыбнулась.

Я сел за стол. Обхватил чашку ладонями. Посмотрел на пирожные. Эклеры, корзинки с кремом, наполеон. Праздничный набор для дня, который начался как праздник, а закончился как война.

Вероника подсела рядом. Близко, плечом к плечу. Провела рукой по моим мокрым волосам, убирая с лица. Её пальцы были тёплыми и пахли ромашковым кремом.

— Ну что происходит? — спросила она тихо. С той мягкой настойчивостью, которая бывает у людей, привыкших ждать, но понимающих, что ожидание подошло к концу. — Илья. Ты спас человека. Сложнейшая операция, редкий диагноз, все живы. Ты должен гордиться. Ну, или хотя бы радоваться. Или хотя бы не выглядеть так, будто на тебя потолок обрушился. А ты сидишь и смотришь в чашку, как будто похоронил кого-то.

Я молчал. Держал чашку. Смотрел на поверхность чая, на которой отражался круг лампы.

— Илья.

Она не отпустит. Я знал. Вероника обладала этим качеством: если она решала добраться до правды, то добиралась. Не напором, не скандалом. Терпением. Она просто сидела рядом и ждала, и её молчание было громче любых вопросов.

— Я и похоронил, — сказал я. — Почти.

Она замерла. Рука, гладившая волосы, остановилась.

Я начал рассказывать.

Про Фырка. С самого начала. С того дня, когда я попал в хирургию и впервые услышал визгливый голос в пустом коридоре. Про то, как я решил, что сошёл с ума. Про то, как маленький синий бурундук с непропорционально пушистым хвостом материализовался на моём плече и начал комментировать каждый мой шаг с энтузиазмом спортивного репортёра и тактом кувалды.

Про ехидные замечания во время операций. Про то, как он видел болезни в астральном спектре и подсказывал, где искать. Про ночные дежурства, когда он сидел на мониторе и рассказывал истории о прежних лекарях, работавших в этой больнице. Про его преданность, которую он маскировал оскорблениями и руганью, потому что сказать «я за тебя переживаю» было ниже его достоинства.

Про подвал. Про Архивариуса. Про ту последнюю минуту, когда Фырк посмотрел на меня и рванулся в окружность. Маленькая ослепительная комета, летящая прямо в сердце кошмара. Но она спасла всех, включая отца Вероники.

Она слушала. Не перебивала. Для неё мой рассказ не был бредом сумасшедшего. Он был объяснением.

Я замолчал. В горле пересохло, чай остыл, и за окном было тихо, как бывает тихо зимней ночью в маленьком городе.

Вероника обняла меня сзади. Обхватила руками, прижалась щекой к моей спине, к мокрой коже между лопаток, и я почувствовал её дыхание, тёплое, ровное.

— Мне жаль, — прошептала она. — Правда жаль. Я не знала. Ты ни разу не говорил про него. Ни слова. А он был с тобой всё это время?

— С первого дня.

— И ты молчал.

— Кому рассказывать? «У меня на плече сидит невидимый бурундук, который комментирует мою жизнь». Отличная тема для разговора. Особенно с девушкой.

Она тихо фыркнула. Именно фыркнула, и от этого звука что-то болезненно сжалось внутри, потому что Фырк тоже фыркал, отсюда и прозвище.

— Но если он дух, — Вероника подняла голову, — то может ли он вообще умереть? По-настоящему? Может быть, он просто… заблудился? Потерялся? И вернётся?

— Может быть, — ответил я, и каждое слово далось с усилием, потому что надежда — штука хрупкая, хрупче амилоидных сосудов, и если сжать её слишком крепко, она лопнет, как та вена на бедре. — А может быть, нет. Серебряный молчит. Обещал навести справки и пропал. Я не знаю, Вероника. Ничего не знаю. Только след. Золотой след в подвале, который ведёт в никуда.

Она помолчала. Потом сжала руки крепче.

— Мы найдём его, — сказала она. Просто и твёрдо, как говорят о вещах, которые не обсуждаются. — Ты нашёл диагноз для дяди Семёна, найдёшь и своего бурундука. А я помогу. И Серебряный поможет. И команда. Мы…

Ментальный хлопок заставил меня напрячься и перестать ее слушать.

Я инстинктивно встал, загораживая Веронику, и в ту же секунду что-то мелькнуло в проёме форточки. Синее, стремительное, размытое, как клочок тумана, пролетевший сквозь раму.

Оно приземлилось на стол.

Прямо в тарелку с пирожными.

Кошка. Шерсть, если это можно было назвать шерстью, мерцала и подёргивалась, словно ее собрали из дыма и лунного света, и она в любой момент могла рассыпаться обратно.

Единственное, что было в ней абсолютно реальным, плотным и несомненным, это глаза. Зелёные. Яркие. Горящие тем внутренним светом, который бывает у кошек, когда они смотрят на тебя из темноты и решают, достоин ты их внимания или нет.

— Нашла! — кошка взъерошилась, отряхнулась всем телом. — Еле нашла тебя, двуногий! У вас тут защита на доме, как в бункере!

— Шипа? — выдавил я. — Что ты тут делаешь?

Глава 16

Сердце колотилось так, что я слышал его не в груди, а в ушах.

Гулко, ритмично, как шаги по пустому коридору.

Я стоял у стола, упершись ладонями в столешницу, и смотрел на полупрозрачную кошку, которая сидела в тарелке с пирожными и облизывала лапу с видом существа, оскорблённого качеством местной кондитерской продукции.

Шипа. Хранитель Владимирской больницы.

Последний раз я видел её… когда? Месяц назад? Полтора?

Тогда я попросил её найти Ворона, она пообещала «подумать об этом» и растворилась в воздухе, оставив после себя запах озона и ощущение, что кошки в любом агрегатном состоянии ведут себя одинаково.

И вот она здесь. На моей кухне. В моих пирожных.

— Ты нашла Ворона? — спросил я, когда голос наконец перестал хрипеть и обрёл достаточную плотность для связной речи. — Нашла?

Шипа перестала вылизывать лапу. Зелёные глаза уставились на меня, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше у неё не видел. Тревога, которую она тут же попыталась замаскировать равнодушным выражением морды, но не успела.

— Нет, — сказала она. — Не нашла.

Короткое слово. Ни тебе комментариев, ни тебе язвительных добавок. И фирменного шипящего сарказма тоже нет. Похоже она и правда искала.

— И не только его, — продолжила Шипа. Хвост обвился вокруг лап, кончик подёргивался. Нервная привычка, которая у живых кошек означает беспокойство, а у призрачных, видимо, то же самое. — У нас была Сходка. Великое собрание Духов. Раз в полгода, в полнолуние, на нейтральной территории. Обычно собираются все, кто может покинуть свою больницу хотя бы ненадолго. И нас всегда приходило достаточно много. Я никогда не считала, двуногий. Но много. И это история, традиция. Нас несколько сотен….

Она замолчала. Хвост дёрнулся резче.