Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли

— Быстрая, понимаете ли, штука и сила какая, столько повозок… то есть этих, вагонов, тянуть за собой! Раз я насчитал тридцать четыре штуки! Представляете? — продолжил извозчик, придерживая у перекрестка лошадей и провожая взглядом грохочущий состав. — Когда разгоняется, говорят, может за час верст пятьдесят пробегать. Это до Иванграда или балтийских берегов такому ехать меньше суток. И туннелей не боится, не то что моя Машка. Эта дура начинает ржать, как мы под землю спускаемся. Не любит она. И я признаться, сильно не любою, потому как эти туннели дело скорее чертовское.

Тут меня все больше разбирал интерес. Впору бы порасспрашивать Ильича о всех этих жутких интересностях, но не хотелось очередной раз блеснуть своим необъяснимым незнанием обычных вещей этого мира.

За мостом дорога начала клониться вниз, и я понял, что скоро мы окажемся в том самом тоннеле. Его черное жерло появилось метрах в трехстах. Как предупреждал Сбруев, лошади его занервничали, зафыркали и попытались забрать вбок, пока Ильич не прикрикнул на них, не наговорил каких-то хитрых слов, смысл которых я так и не понял. В темноту мы нырнули сразу за длинным дилижансом с крупным номерком «127». Нас тут же обогнала шустрая двуколка и два домкана. Навстречу вылетела груженная телега.

Свет в тоннеле был. Это лишь глазам, привыкшим к солнечному дню, померещилось, будто в дорога ведет в кромешную тьму. Справа и слева довольно часто путь освещали фонари, может электрические, а может на кристаллах селенита или еще каких-то штуковинах — в этом я не научился разбираться. Сам же тоннель меня потряс так, что я даже привстал, когда мы проехали метров двести. Дорога здесь оказалась не теснее, как я того ожидал, а намного шире и кое-где виделись ответвления, подсвеченные теми же фонарями и уходящие далеко-далеко, словно огромные кротовые норы. За поворотом, к своему полному охренению я увидел фасады зданий и как бы небольшую площадь.

Москва подземная⁈ Але, не бред ли это? Кому потребовалось строить такие гигантские пустоты под землей⁈ И зачем⁈ Тут же вспомнилось Васильковое море. Его же как-то соорудили, а там работы по выбору грунта точно не меньше, чем в этих гигантских подземных залах и проходах. Вот так преподнесла мне сюрприз Москва! Вчера я и думать о подобном не мог!

— Ильич, а что это, напомни? — не выдержал и спросил я, махнув в сторону подземных зданий и площади, которую мы огибали. — А то я тут редко бываю.

— Ну как же. Это же Дмитровка. Тут есть несколько лавок недорогих, и эти живут, что на механозаводе. Там дальше подъем к вокзалу. А слыхал, что рельсоходы, те, что ходят на южные дороги, думают пустить по тоннелям? Тихе, тише, родная! — прикрикнул он Машке, снова начавшей фыркать и дергать повозку.

— Да, что-то слышал или в газете читал, — соврал я. — Наверно так будет полезно сделать, чтоб рельсоходы по городу не мешали проезду по нормальным дорогам.

— Во! — подхватил Сбруев. — Дело говоришь! Их всех убрать под землю, а лошадиному транспорту дать больше воли на нормальных дорогах!

У меня так и вертелось на языке спросить, как все эти тоннели сделали. Явно же не вручную копали. И стены, насколько я видел, казались тут до странного гладкими. Однако, я этот вопрос решил оставить Весериусу или самому разобраться, полистав книги. Надо бы найти литературку про историю Москвы и всей Российской империи.

К дому баронессы Ольховской мы подкатили со стороны сквера Железников. Вернее сказать, не дому баронессы, а солидной семиэтажке, где Аня снимала квартиру. Меня беспокоило, что ее уже могло не оказаться на месте, все-таки часы на башне показывали глубокий девятый час.

— Ильич, ты здесь стой. Да, кстати, может пройдешь тут, найдешь кого из знакомых, — я кивнул в сторону сквера, где стояло много экипажей из разных извозов. — Помнишь же: операция «мыло» — это мне важно!

— Обязательно пройду, — заверил Сбруев и тронул лошадей, чтобы перегнать свой транспорт в более удобное место.

В желтом семиэтажном здании с табличкой «Павелецкая 76» имелось четыре подъезда, или как здесь называли «парадных». Номера квартиры художницы я не знал, и пришлось обходить все четыре, дергать за сигнальный рычажок, расспрашивать консьержей. Лишь у четвертой двери, охраняемой барельефами могучих атлантов, лысый старичок в синей ливрее подтвердил, что баронесса Ольховская проживает здесь на пятом этаже в квартире 81. Подняться к ней он мне не позволил, но сказал так:

— Вы через говоритель с ней пообщайтесь. Если ее милость визит одобрит, я не посмею чинить препятствия.

Говоритель, что за хрень? Смысл по названию я как бы уловил, но где эта штука и как ей пользоваться.

— Где этот говоритель? — залал я не очень удобный вопрос.

— У вас, что глаз нет, молодой человек? — консъерж указал на железный щиток с тумблерами и цифрами под ними. — Наберите ее квартиру и просите позволения.

Я как бы не дурак, догадался щелкнуть железным рычажком напротив цифры «8», затем «1». Раздался треск, отдаленно похожий на электрический. Техника, бля, на грани фантастики. iPhone 250 Pro! Интересно, почему у самого графа Старовойтова такого чуда нет?

— Что там такое с самого утра⁈ — вдруг раздался хрипловатый голос с польским акцентом.

— Ну, говорите! — поторопил меня лысый старичок.

— Куда говорить? — я торопливо искал взглядом микрофон.

— Вы вообще откуда такой? — консьерж поморщился.

— Из мира компьютеров и нанотехнологий, бл*ть! — сердито ответил я.

— Эй, ирландец, ты что ли? — снова раздался хриплый голос Ольховской. — Чего тебя принесло⁈ Я вообще сплю еще!

— Ань, дорогая, дело есть. Важно и срочно! — сказал я погромче, надеясь, что мои слова долетят до нее без всякого микрофона.

— Черт с тобой, господин Ап-пельсин, поднимайся! Имей в виду, я пока без трусиков, так что глаза прикрой! — сообщили мне к моему очередному охренению.

Глава 21

Сгорающая вечность

— Чешсч! — хотя из глаз полячки еще не вышел сон, в них уже появилась легкая насмешка. — Входи, ирландец, — она отступила на пару шагов, пропуская меня в свое отнюдь не родовое гнездышко. — Какого черта ты вообще пожаловал? Нет, я поняла, что у тебя дело. Но все равно, вот какого черта?

Вопрос с ее стороны, извините, еб*нутый, поскольку она сама на него ответила и снова задала.

— Дело у меня есть! — отозвался я, снимая туфли, и поглядывая на пани-экстравагантность. Трусики на ней были. Трусики, какая-то полуюбка и еще что-то, похожее на белый корсет.

Из-за моего ответа Ольховская расхохоталась.

— Ладно, дела потом… Я только проснулась или еще сплю, — она дернула краем шелковой юбки, никак не прикрывавшей ее ног спереди, зато длинно свисавшей позади. — Ну-ка глаза подними! Ты чего ты уставился ниже пояса? Думал, я на самом деле встречу тебя совсем раздетой? Ох, Рублев, не надо мне во всем верить! Как и ты, я тоже люблю врать. Сюда проходи, — она провела меня в просторный зал.

Здесь почти не имелось мебели, если не считать стола у среднего окна, стула и небольшого шкафа с книгами. На полу в беспорядке лежали большие листы бумаги, картона, обрезки холста. Многие из них уже почувствовали вкус краски и смелое давление карандаша. На стенах висело десятка полтора картин, если их так можно назвать, набросков, какой-то яркой мазни. А вот справа меня кое-что удивило. Там я увидел статую в пол человеческого роста: женщина-египтянка с головой львицы. У невысокого пьедестала изваяния лежал мольберт, там же горели свечи, между ними виделось куриная лапка на тарелке и несколько склянок с мутными жидкостями.

— Моя богиня — пани Сехмет, — почти на ухо прошептала мне Ольховская, стоявшая позади. — Будь почтителен к ней. Иначе она откусит тебе голову. И член, если тебе в эту голову придет мысль дрыгнуть меня.