Большой игрок 1 (СИ) - Моури Эрли

— В твоем мире… Верно, у каждого у нас свой мир. В моем мире тоже не все гладко, — отозвалась она, снимая сковороду с плиты, а я подумал, быть может хорошо, что Ольховская не приняла мои слова буквально. — Но сейчас ты никуда не поедешь! — продолжила она, зазвенев посудой и выставляя на стол тарелки. — Если ты ко мне пришел, то я постараюсь помочь. Сиди, ешь клопсика и рассказывай, что у тебя произошло. Только все и честно! Без вранья!

— Если все, то это долго, ваша милость, — я на миг вспомнил о ее титуле.

— Эй, не смотри так на мои ноги! Я пока такого тебе не позволяла! — с напускной строгостью сказала Анна.

Да я в общем-то и не смотрел. Не закрывать же мне глаза, когда пани-экстравагантность стоит в двух шахах, и у меня перед носом ее великолепные, длинные… голые, бл*ть, ноги! У Ольги хуже были, честное слово! Ладно, не до них сейчас, конечно. Но я все равно их вижу, и с этим хрен что поделаешь.

— Ань, давай ты не будешь сейчас давить на меня по таким мелочам? Ну, ноги и ноги. По своим проблемам попытаюсь обрисовать кратко, пока пробую твои кулинарные шедевры, — решился я, понимая, что полчаса задержки у баронессы вряд ли существенно поменяют состояние моих дел — перехватить быстро три тысячи я уже не смогу нигде, и самое разумное сейчас не суетиться, а спокойно рассмотреть все варианты, которые мне предлагает судьба.

Поглощая стряпню варшавянки, кстати, вкусную, попивая кофе, я рассказал все, что касалось моей аферы с мылом и кратко о моих финансовых проблемах. Разумеется, умолчал о прошлом мудачестве Рублева с займом у графа Старовойтова — это пятно из прошлого выглядело слишком темным.

— Я так не люблю эти денежные вопросы! — простонала Ольховская, после недолгого молчания. — Это мелко и низко… — она махнула рукой на мои было зачавшиеся возражения. — Нет, я все понимаю. Понимаю, что у меня в кошельке всего сто тридцать рублей. А мне скоро платить за квартиру. И понимаю, что из-за Тихомирова я вообще могу остаться без денег, но все это дерьмо! — последнее слово Аня процедила сквозь зубы и потянулась к пачке сигарет. — Сделаем так… — она щелкнула зажигалкой, не спеша прикурить. — Поедем к галерее Гинзбурга. Там на продаже несколько моих картин, может что-то продалось. Кое-что возьму с собой, Лазарь это точно купит — он хотел, но я тогда не уступила ему «Сгорающую вечность» и «Тяжесть» — не смогла с ними расстаться. Посмотрю, что еще можно добавить. Вставай, чего сидишь! Опять пялишься на мои ноги!

Ольховская поднесла огонек к кончику сигареты, не сводя с меня лукавого взгляда. И неожиданно спросила:

— Хочешь меня, пан ирландец?

Я чуть кофе не поперхнулся, даже по подбородку потекло. Она рассмеялась, прикрыла краем белой юбки бедра и трусики, слишком рельефно обтягивающие ее естество. Кажется, от меня требовался какой-то ответ, такой, чтобы не слишком соврать и сказал:

— Так твоя же Сехмет не разрешает. Там в тарелке куриная лапка лежала, это для богини или у тебя есть кошка?

— Я сама себе кошка. А лапка, конечно, для богини — она стережет мой покой, иначе совсем бы сошла тут с ума. Ты вставай. Спешил же.

Я допил кофе в несколько глотков, обтер губы салфеткой и встал. Ольховская по-прежнему сидела на табурете возле окна и пускала дым с легким цветочными ароматом. Странная она, какого хрена было меня дергать? Наконец Анна встала, сосредоточено о чем-то думая, сделала еще одну затяжку. Прежде мне не нравились курящие женщины, и могло стать так, что Аня станет первой такой, кто мне нравится.

— За мной! — повелела баронесса и вышла со столовой, задев меня бедром по пути.

— Ну-ка сними эту картину! — попросила она, остановившись у простенка правее камина и указав на рисунок в простенькой деревянной рамке.

Кое-как я дотянулся до рисунка, встав на цыпочки, еще движение вверх и рамка с полотном оказалась в моих руках.

— Скажи, что это… бардзо пиенкне! — потребовала она.

— Пардссо пииекне, — повторил с относительной точностью ее польский щебет. — Что это значит?

— Не важно, — баронесса расхохоталась. — Значит, что перед тобой одна из моих лучших работ, Я назвала ее «Сгорающая вечность». Догадываешься почему?

— Пожалуй нет, — я провел пальцем по холсту, покрытому мрачноватыми слоями краски. — Версии есть, но вряд ли угадаю.

— Все просто. И гениально, пан Ап-пельсин! Это, — она направила мой палец. — Фаллос, или, по-вашему, член. Да, да, он здесь похож на свечу, но пусть твои глаза не обманывают тебя — это фаллос. Горение свечи не вечно. Скоро все фаллические излияния станут потеками воска, бессмысленно растекутся по столу. Сам он превратиться в ничтожный огарок. Член не вечен, как и горящая свеча. Ясно? Вечна лишь направляющая его душа. Теперь понимаешь всю глубину и весь трагизм жизни? — ее холодные глаза пристально смотрели на меня. — Ни черта ты не понимаешь!

— Отчего же? Очень неожиданные мысли. Громоздкие, то есть глубокие. В этом что-то есть, — я постарался не улыбнуться.

— Что-то⁈ О, Сехмет! Владычица Пустыни! Откуси ирландцу дурную голову! Что-то! — она сердито фыркнула и метнула окурок в открытое окно. — Гинзбург предлагал мне за эту картину 300 рублей, но я отказалась! Наотрез! Сейчас предложу ему за пять сотен. Старый еврей знает толк в хороших картинах — должен взять. Думаю, возьмет еще это и это, — она сама сняла со стены две картины поменьше. — «Тяжесть» оставлю, — художница указала на еще какой-то шедевр из своих, где мрачная женщина с огромным задом сидела в луже, а над ней порхала бабочка; да и у самой толстожопой красотки будто вырастали крылья.

— Как тебе? — спросила Ольховская, при этом я не понял о какой картине вопрос.

— Огонь! Казимир Малевич отдыхает! — не задумываясь ответил я, повторно вспомнив о поляке. Может невпопад, все-таки мне показывали не черный квадрат, а нечто вполне себе цветное.

— Малевич? — Анна встрепенулась. — Ты его знаешь? Точно… Казимир Малевич!.. — протянула полячка, задумчиво глядя в окно. — Это шанс. Можно попробовать обратиться к нему. Его никак нельзя назвать моим другом, но у него точно есть деньги. Даже три тысячи для Ко́зи вряд ли большая сумма. Он серьезно разбогател за последнее время. Едем к нему. Сейчас только оденусь.

Анна направилась к двери в неизвестную мне комнату. Открывая ее, обернулась и сказала:

— Из всего, что сегодня смогу раздобыть, возьму себе рублей двести, остальные на твой «АпПельсин» — мне это дело стало интересным.

— Спасибо, дорогая. Отдам с нормальными процентами, — заверил я, на что Ольховская хитровато улыбнулась и исчезла за дверью. А я подумал, с дружить с ней приятно и полезно. И не важно, сможет ли она помочь мне сегодня чем-нибудь. Важен сам факт, что баронесса не ушла в отказ и старается для меня. Сейчас Аня казалась мне прямой противоположностью Самгиной. Вдобавок, вид баронессы меня очень дразнил. Да не подслушает Сехмет мои мысли! В какой-то миг я даже почувствовал присутствие львиноголовой богини за спиной.

— Ап-пельсин, зайди! — услышал я голос Ольховской. — Помоги с застежкой!

Я открыл дверь, увидел баронессу напротив кровати возле зеркала. Она придерживала переднюю часть платья, прикрывая свои небольшие твердые груди, спина же художницы оказалась обнаженной.

Подойдя к ней сзади, я помедлил, коснулся подушечками пальцев ее гладкой кожи, будто убирая светло-льняные волосы Анны, которые мешали найти застежки. Увидел ее отражение в зеркале: Анна Ольховская стояла в томном ожидании, прикрыв глаза. Я застегнул один крючок, затем второй. А затем поцеловал баронессу там, где изящная шея переходила в плечо.

— Ирландец! — вздрогнув, она повысила голос. — Не надо вот этого! Мы же с тобой друзья? — ее слова скорее звучали как вопрос.