Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael"

Пусть знают.

Кабинет Кирилла был пуст — сам хозяин возился на кухне, помогая Ивану с мясом. Я пропустил судью вперёд и закрыл за собой дверь.

Мокрицын стоял посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. Сейчас без этого своего пафоса он выглядел совсем иначе. Обычный толстый мужчина средних лет, потный и нервный.

— Присаживайтесь, — я указал на стул у стены.

Судья сел. Я остался стоять, прислонившись к столу Кирилла. Смотрел сверху вниз — старый приём, но работает безотказно.

— Слушаю вас, Игнат Савельевич.

Мокрицын заговорил не сразу.

Сначала он достал из кармана платок и промокнул лоб. Потом вытер шею. Потом снова лоб. Платок был уже насквозь мокрым, но судья продолжал им тереть, словно это помогало собраться с мыслями.

Я молча и терпеливо ждал, не подгоняя человека. Пусть сам дозреет.

— Вы, наверное, думаете, зачем я пришёл, — начал он наконец. Он говорил тягучим голосом, растягивая слова — привычка человека, который привык говорить медленно, чтобы казаться значительнее. — После всего, что… после тех пеней…

— Я знаю про пени, Игнат Савельевич.

Мокрицын вздрогнул, словно его ударили.

— Я… да. Конечно, знаете. — Он снова промокнул лоб. — Белозёров приходил ко мне недавно. Хотел, чтобы я сократил вам срок выплаты. До трёх дней.

— И вы отказали.

— Отказал. — В голосе судьи мелькнуло что-то похожее на гордость. — Порвал его бумагу и выставил вон. Можете не верить, но это правда.

— Верю.

Мокрицын моргнул, явно не ожидая такого ответа. Он готовился оправдываться, объяснять, а я просто сказал «верю», и весь его заготовленный монолог рассыпался.

— Я пришёл не за этим, — выдавил он после паузы. — То есть… и за этим тоже, но главное — другое.

Я продолжал молчать. Смотрел на него сверху вниз и ждал.

— Три дня, — Мокрицын сглотнул. — Три дня я не могу нормально есть. Повар готовит, как готовил всегда. Овсянка, гусь, каша… Я это ел много лет и не жаловался. А теперь…

Он замолчал, глядя куда-то в пол. Толстые пальцы комкали мокрый платок.

— Теперь это как… как солому жевать. Как помои. Беру ложку, подношу ко рту — и не могу проглотить. Физически не могу. Тело отказывается. Он и до этого готовил не очень вкусно, но после вашей еды…

Передо мной сидел натуральный наркоман, только здесь наркотиком стал вкус — тот, что открылся ему на моем ужине. Мокрицын и раньше не голодал, но теперь он напоминал человека, который всю жизнь пил дешевую брагу, а потом случайно глотнул элитного вина. И всё. Назад дороги нет. Старое пойло в горло не лезет.

— Я не сплю, — продолжал судья, и голос его стал совсем жалким. — Лежу ночами и думаю о вашем супе и паштете. О том петухе в вине. Закрываю глаза — и чувствую запах, вкус, всё. А потом просыпаюсь, иду на кухню, а там… — он махнул рукой, — … там ничего. Пустота.

Вот оно. Три дня без моей еды превратили городского судью в трясущуюся развалину. Он пришёл ко мне и Кириллу, к людям, которых сам же обобрал на тысячу двести серебра, пришёл и сидит тут, жалуется на жизнь, вытирает пот и ждёт, что я его пожалею.

Не дождёшься.

— Помогите мне, — выдохнул Мокрицын. — Пожалуйста. Я заплачу, сколько скажете. Научите моего повара. Или составьте список, что покупать, как готовить. Или… или приходите к нам обедать раз в неделю, готовьте сами, я оплачу всё — продукты, ваше время, что угодно. Только сделайте что-нибудь.

Он поднял на меня глаза и уставился взглядом побитой собаки, которая не понимает, за что её бьют, но готова на всё, лишь бы прекратили.

— Я не могу так больше, — прошептал судья. — Не могу.

Я молчал ещё несколько секунд. Смотрел на этого потного, жалкого человека, сломленного собственной жадностью и обжорством, и думал о том, как легко можно сделать из врага друга или раба. В зависимости от того, что тебе нужно.

Мне нужны были деньги и связи, а еще человек в городской управе, который будет обязан мне по гроб жизни.

А Мокрицыну нужна была еда.

Отлично, — подумал я. — Приступим.

Мокрицын говорил и говорил.

Сбивчивые, торопливые слова лились из него потоком. Он перескакивал с одного на другое. Обещал деньги, услуги, связи, знакомства, покровительство. Голос его становился всё выше, руки всё больше размахивали, платок давно упал на пол и был забыт.

— … и если вам нужно что-то с Гильдией, я могу поговорить, у меня есть выходы, Белозёров не единственный, кто решает дела в этом городе, поверьте, я знаю людей, которые…

Я поднял руку.

Мокрицын осёкся на полуслове. Рот его остался открытым, глаза уставились на меня с собачьей надеждой.

— Игнат Савельевич, — сказал я спокойно. — Вы понимаете, в чём ваша настоящая проблема?

Он моргнул.

— Я… еда. Вкус. Я же объяснил…

— Нет. — Я покачал головой. — Еда — это следствие, а причина в другом.

Мокрицын нахмурился, пытаясь понять, куда я веду. Толстые щёки затряслись от напряжения.

— Не понимаю…

Я спокойно посмотрел ему прямо в глаза без злости или насмешки.

— Вам бы похудеть, Игнат Савельевич. — это была просто констатация факта, как если бы я говорил о погоде или ценах на зерно.

Повисла тишина.

Мокрицын замер. Его рука, которая тянулась поправить воротник, застыла на полпути. Рот так и остался приоткрытым, но из него не вылетало ни звука.

На его лице сначало появилось непонимание — мозг отказывался обрабатывать услышанное. Потом узнавание — слова дошли, смысл проник в мозг. Потом…

От шеи к лицу медленно начала подниматься краска. Залила подбородок, щёки, лоб. Уши стали пунцовыми.

Я смотрел на это и думал: интересно, ему вообще когда-нибудь такое говорили? Жена — вряд ли, побоялась бы. Слуги — тем более. Друзья, если они есть, наверняка подлизывались и льстили. А враги… враги предпочитали шептаться за спиной, а не резать правду в лицо.

Никто за всю его жизнь не сказал ему простых слов: ты жирный, и это проблема.

До сегодняшнего дня.

Мокрицын открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На лбу вздулась вена, глаза налились кровью. В них плескалось что-то тёмное, опасное — смесь стыда и ярости, которая могла выплеснуться в любую секунду.

Я ждал и Мокрицын взорвался.

— Как ты смеешь⁈

Глава 23

Он вскочил с табурета, опрокинув его. Лицо превратилось в маску багровой ярости. Глаза навыкате, жилы на шее вздулись канатами. Кулаки сжались, и на секунду мне показалось, что он сейчас бросится на меня.

— Мальчишка! Сопляк! Да я тебя в порошок сотру! Ты знаешь, кто я⁈ Ты знаешь, что я могу с тобой сделать⁈

Я стоял, прислонившись к столу Кирилла, смотрел на него и молчал. Спокойно и без улыбки. Просто ждал.

— Я — городской судья! — Мокрицын ткнул себя пальцем в грудь. — Я одним росчерком пера закрою твою паршивую забегаловку! Я засажу тебя в долговую яму до конца дней! Я…

Он осёкся. Схватился за грудь, тяжело задышал. Лицо из багрового стало серым, на лбу выступили крупные капли пота.

Я подождал ещё несколько секунд, а потом заговорил.

— Одышка, — сказал я спокойно. — После двадцати слов на повышенных тонах вы уже задыхаетесь. Сколько ступенек до вашего кабинета в управе, Игнат Савельевич? Двадцать? Тридцать? Вы ведь останавливаетесь на середине, верно? Делаете вид, что разглядываете что-то в окне, а на самом деле ждёте, пока сердце перестанет колотиться о рёбра.

Мокрицын уставился на меня с открытым ртом, но слова кончились.

— Вы потеете, когда едите, — продолжал я. — Я видел это на ужине. Каждое блюдо — и платок ко лбу. Это организм пытается охладить себя, потому что переваривание пищи для него — тяжёлая работа. Как для лошади — тащить гружёную телегу в гору.

— Ты…

— Ваши лодыжки отекают к вечеру. Вы снимаете сапоги дома и видите красные полосы от голенищ. По утрам пальцы плохо гнутся, особенно если накануне ели солёное. Ночью просыпаетесь, чтобы попить воды, потому что во рту пересыхает. И храпите так, что жена давно спит в другой комнате.