Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael"

Пауза длилась вечность.

— Бумагу, — сказал я наконец. — Сейчас. При мне.

Мокрицын метнулся к столу Кирилла.

Схватил перо, чернильницу, чистый лист. Движения его были резкие, суетливые, как у человека, который боится передумать. Он плюхнулся на стул, обмакнул перо и начал писать.

Я стоял у окна и смотрел. Не подгонял, не подсказывал. Пусть сам.

Перо скрипело по бумаге. Мокрицын писал быстро, почерк прыгал, буквы наползали друг на друга. Рука его дрожала, но он не останавливался, выводя строчку за строчкой, слово за словом.

— «Я, судья городского суда Игнат Савельевич Мокрицын…» — бормотал он себе под нос, — «…настоящим аннулирую все штрафные санкции, пени и проценты по векселю, выданному Кириллу Петровичу…»

Я молчал и слушал скрип пера и следил за тем, как рождается моя свобода. Чёрные буквы на жёлтой бумаге — такая мелочь, а стоит дороже золота.

— «…сумма долга составляет восемьсот серебряных монет…» — Мокрицын макнул перо, продолжил, — «…срок погашения — по возможности должника, без ограничений…»

Ещё минута и несколько строк. Потом судья выпрямился, перечитал написанное и полез за пазуху. Достал перстень с золотой печаткой. Взял со стола Кирилла воск, расплавил от свечи капнул на бумагу и прижал перстнем.

Готово.

Мокрицын поднялся, держа бумагу обеими руками, как святыню. Сделал шаг ко мне, протянул лист…

И задержал руку.

Я поднял бровь.

— Держи, — сказал судья тихо. Голос его изменился — из жалкого стал серьёзным и деловым. — Но сначала послушай.

— Слушаю.

— Белозёров использовал этот вексель как поводок. — Мокрицын смотрел мне в глаза, и впервые за весь разговор в его взгляде показался настоящий жесткий политик. — Понимаешь? Пока долг висел над Кириллом, пока я мог в любой момент послать приставов — ты был на крючке. Всё по закону.

Я молчал.

— Теперь крючка нет. — Судья качнул листом в воздухе. — Эта бумага его уничтожает. Вексель становится обычным долгом, а не удавкой. Ты свободен.

— К чему вы ведёте, Игнат Савельевич?

— К тому, что Белозёров узнает. — Мокрицын понизил голос. — Сегодня, завтра, через неделю — узнает обязательно. У него везде глаза и уши. А когда узнает…

Он замолчал, подбирая слова.

— Когда узнает — взбесится, — закончил я за него.

— Хуже. — Судья покачал головой. — Он не из тех, кто бесится вслух. Он из тех, кто считает обиды, должников и способы отомстить. Закон был его оружием. Ты это оружие только что выбил у него из рук.

— И?

— И он найдёт другое. — Мокрицын протянул мне бумагу. — Такие люди всегда находят. Береги спину, Саша. Я серьёзно. Когда все законные способы заканчиваются, они бьют иначе.

Я взял лист. Пробежал глазами по тексту — всё на месте, написано правильно. Печать, подпись, дата. Документ, который стоит тысячу двести серебра и кучу бессонных ночей.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я ровно.

— Это не предупреждение, а совет от человека, который много лет наблюдал, как Белозёров уничтожает конкурентов. — Мокрицын вытер лоб рукавом. — Я видел, что он делает с теми, кто встаёт у него на пути. Пожары, «случайные» ограбления, испорченный товар. Ничего из того, что можно доказать и за что можно привлечь. Просто человек вдруг теряет всё и не понимает, почему.

Я сложил бумагу и убрал за пазуху.

— Учту.

— Учти. — Судья смотрел на меня странным взглядом. — Ты умный, Саша. Умнее, чем я думал, но Белозёров — старый волк. Он в этих играх тридцать лет, а ты — без году неделя. Не недооценивай его.

— Не буду.

Мокрицын кивнул. Полез в карман, достал увесистый кошель и положил на стол.

— Четыреста. Остальное отдам когда приедешь ко мне.

Я взял кошель, взвесил в руке. Тяжёлый.

— Когда начнём? — спросил судья с надеждой в голосе. — Ну, это… лечение. Диету.

— Сегодня. — Я направился к двери. — Ваша карета у входа?

— Да, но…

— Едем к вам. Посмотрю кухню, кладовые, поговорю с поваром. — Я обернулся на пороге. — Предупреждаю сразу, Игнат Савельевич: лёгко не будет. Я буду требовать, ругать, заставлять. Если не готовы — скажите сейчас.

Мокрицын выпрямился. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость.

— Готов.

— Посмотрим.

Я толкнул дверь и вышел в коридор.

Кирилл стоял в коридоре.

Бледный, с прикушенной губой, вжавшийся в стену рядом с дверью. Руки его были сцеплены в замок, костяшки белые от напряжения. Глаза бегают — от меня к Мокрицыну, от Мокрицына ко мне.

Подслушивал, — понял я. — Всё слышал. И про детей, телегу, и про Белозёрова.

Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но я не дал.

— Держи. — Я вложил сложенную бумагу ему в руку, не замедляя шага. — В сейф. Мы чисты.

Кирилл машинально взял лист. Развернул. Глаза его заметались по строчкам, губы зашевелились, беззвучно повторяя написанное.

Я уже прошёл мимо, направляясь к выходу в зал, когда услышал сзади странный звук. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Саша…

Обернулся. Кирилл стоял, прижимая бумагу к груди обеими руками. По щекам его текли слёзы, но он широко, по-дурацки улыбался, как ребёнок, которому вернули отобранную игрушку.

— Саша, это… это правда? Долга больше нет?

— Восемьсот осталось. Отдашь когда сможешь, без срока.

— Восемьсот… — он повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Восемьсот, а не две тысячи. Господи.

Ноги его подкосились. Кирилл сполз по стене и сел прямо на пол, не выпуская бумагу из рук. Плечи его тряслись.

— Я думал — всё, — бормотал он. — Думал — конец. Долговая яма, позор, семья на улице. А теперь… теперь…

Он вскочил, бросился ко мне, раскинув руки для объятия.

— Саша! Друг! Брат! Давай отметим! У меня в погребе бутылка…

— Некогда.

Кирилл замер с раскинутыми руками.

— Что?

— Празднуй без меня. — Я кивнул на Мокрицына, который вышел из кабинета и теперь топтался в коридоре. — Потом отметим, а пока я занят. Игнат Савельевич, карета у входа?

— Да, — судья кивнул, — у крыльца.

— Едем. Посмотрим чем вас кормят.

Я двинулся к выходу. Мокрицын засеменил следом, на ходу поправляя измятый кафтан.

— Саша, подожди!

Голос Кирилла догнал меня у самой двери. Я остановился, обернулся. Он стоял посреди коридора, всё ещё сжимая бумагу, и смотрел на меня странным взглядом. Радость в его глазах мешалась с тревогой.

— Я слышал, — сказал он тихо. — Про Белозёрова. Что он… что теперь…

— Знаю.

— Может, не стоило? — Кирилл облизнул губы. — Может, лучше было бы по-тихому, постепенно…

— Поздно думать. — Я пожал плечами. — Дело сделано, а с остальным разберемся.

— Но он же…

— Кирилл. — Я посмотрел ему в глаза. — Бумагу убирай. Работай. За залом следи. Остальное — моя забота.

Он помолчал секунду. Потом кивнул, медленно, неуверенно.

— Хорошо. Только… береги себя, ладно?

— Постараюсь.

Я толкнул дверь и вышел в зал. Гости обедали, звенела посуда, пахло луковым супом и свежим хлебом. Обычный день. Никто не знал, что пять минут назад в маленьком кабинете решилась судьба трактира.

Мокрицын семенил за мной, пыхтя и отдуваясь. На нас оглядывались с интересом.

У крыльца ждала добротная, крытая карета с гербом на дверце. Кучер соскочил с козел, распахнул дверцу.

— Куда прикажете, ваша милость?

— Домой, — буркнул Мокрицын, забираясь внутрь. — И побыстрее.

Я сел напротив него. Карета качнулась и тронулась.

За окном поплыли улицы Вольного Града. Я смотрел на серые дома, на прохожих, на зимнее небо — и думал о словах судьи. Белозёров узнает и найдёт другой способ. Береги спину.

Ничего нового, — подумал я. — Враг остался врагом. Просто теперь он злее.

А в кармане лежал тяжёлый кошель с четырьмя сотнями серебра.

Неплохой улов для одного разговора.

Привет, дорогие читатели! С Новым Годом!

Я вам желаю крепкого здоровья, успехов в будущем году.