Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша

Федька опустил голову, и его передёрнуло. Урок дошёл, причём руки, помнившие тёплое прикосновение рыжей, поняли его раньше головы.

Потом он перевёл взгляд на кошель, и по лицу стало видно, как в голове у него ворочается новый вопрос.

— А деньги им зачем? — спросил он. — Они же тут веками жили. Куда им тут тратить?

— Затем же, зачем и всем, — сказал я. — На красивую жизнь. Они собирались уехать.

— Уехать? — Федька моргнул. — Так чего ж не уехали? С такими-то деньгами.

— Не могли. Их тела держались на подпитке от твари. Ты сам видел, что с ними стало, когда связь оборвалась. Уйди они от озера, и все прожитые годы догнали бы их за несколько дней.

Федька медленно перевёл взгляд с кошеля на дверь, за которой лежала деревня, лес и вся остальная жизнь.

— Это что же выходит… они тут на привязи сидели?

— Выходит, так. Я видел поводок, на котором они держали тварь. Только теперь понятно, что поводок был двойной. Они не отпускали её, а она их. И ещё вопрос, кто кого держал крепче.

Я взвесил кошель на ладони. Триста лет откладывать монетку к монетке на жизнь, которая так и не случилась. Наряжаться, кокетничать с проезжими, пересчитывать столбики в тряпицах и ждать. Будущее лежало под половицей, увязанное и посчитанное, и всё не наступало.

Даже стяжательство у них было самое человеческое.

«Капля заберёт! Капля унесёт блестящее!»

Капля обвилась вокруг туеска и уставилась на меня выжидательно. Блестящее тянуло её сильнее любой команды. Врождённая слабость водных духов, хотя язык не поворачивался назвать слабостью то, что только что отыскало нам тайник.

— Забирай. И кошель тоже.

Туесок и кошель дрогнули и исчезли. Федька выпучил глаза, я произнёс привычное объяснение «магия», и этого хватило.

Обратная дорога до катера заняла меньше часа. Тропа была уже знакомой, а лес и озеро не таили никаких неожиданностей.

Капля бежала впереди, страшно довольная добычей. Время от времени она подпрыгивала и оборачивалась проверить, на месте ли я. Данила рядом, блестяшки в кармане, а большего Капле для счастья и не требовалось.

На месте прежнего лагеря, пока Федька собирал палатку и перетаскивал вещи в катер, я выкопал небольшую яму. В ней оставил содержимое туеска, а сверху привалил массивным камнем.

Короткий удар водными лезвиями, и на нем появилась надпись.

«Тем, кого забрали эти воды. О вас помнят».

Я развернулся и пошел к катеру.

Глухое осталось за спиной, тихое и пустое. Тварь убита, ведьмы рассыпались прахом, и через год-другой это место станет обычным лесным озером, каких в здешних краях десятки. А нам пора было возвращаться обратно.

Умирать было больно.

Пилюлю Заславский принял в тот же вечер, как ушёл Пётр. Дождался, пока шаги надзирателя стихнут за поворотом коридора, положил крохотный шарик на язык и проглотил.

Сперва не происходило ничего. Потом по рукам пополз холод, густой и медленный, от пальцев к локтям, от локтей к плечам. Потом добрался до груди, и дышать стало тяжело. Заславский лёг на койку и стал смотреть в потолок, где облупившаяся зелёная краска складывалась в узоры, выученные за эти месяцы наизусть.

Первыми отказали пальцы, за ними ноги. Грудная клетка замерла, и воздух пошёл так медленно, что казалось, вот-вот перестанет идти совсем.

Боль пришла, когда тело сообразило, что умирает. Судорога скрутила мышцы и держала несколько минут, потом отпустила, и Заславский остался один в тишине, с закрытыми веками, но при полном сознании.

Нашли его утром.

Женщина, мывшая полы, подошла к койке и охнула, ведро повалилось на бок, и вода побежала по плитам. Потом был крик, торопливые шаги, его перевернули на спину и долго щупали пульс на шее. Кто-то приподнял ему веко, мутный свет ударил в глазницу, но зрачок не дрогнул.

Через час его перенесли в мертвецкую. Так назывался один из карцеров, который использовался как раз в соответствии с названием.

Здесь потянулось без ориентиров, в полной тишине и темноте. В мертвецкой Заславский провёл полтора дня. За стеной гудели трубы, отопление работало вполсилы, на покойниках здесь экономили. Наверху хлопнула дверь, прошли двое, и голоса у них были будничные, конец смены, домой. Ни один не подозревал, что покойник внизу слушает их разговор.

Он перебирал план звено за звеном. Пилюля сработала, его нашли и ничего не заподозрили. Оставался врач, самое тонкое место всей цепочки. Маг-целитель отличил бы замедленное сердце от остановившегося в первую же минуту. Обычный уездный врач услышит тишину и напишет в бумагах «мёртв». Пётр обещал проследить, чтобы прислали обычного.

Тревожиться Заславский не мог при всём желании. Сердце билось так редко, что адреналин в кровь попасть не мог. Организм был физически не способен на панику, и это оказалось единственным удобством его положения.

Днём привезли второе тело. Каталка проехала по плитам и встала рядом, служители переговорили о чём-то вполголоса, привычно и без брезгливости, переложили, пошуршали бумагами и ушли. Новый сосед хотя бы не храпел.

Потом пришли и сняли с запястья адамантиевый браслет. Магия вернулась вся и разом, горячая и тяжёлая. Она заполнила тело от макушки до пяток, и источник расправился внутри, соскучившийся по работе.

Заславский мог бы сейчас выжечь дверь, обрушить стену и выйти на улицу через пролом. Мог бы, если бы тело, в которое вернулась вся эта сила, не лежало бревном на каменном столе.

Врач приехал на вторые сутки. Слышно было, как он вошёл, щёлкнул замком саквояжа и зашелестел бумагами. Холодный металл стетоскопа лёг на грудь.

— Время смерти определить затруднительно, — сказал врач кому-то за спиной. — Ориентировочно позавчера вечером. Сердце, судя по всему. Запишу «сердце».

Перо заскрипело по бумаге. Заславский лежал и слушал, как оформляют его смерть.

Потом его переложили в деревянный ящик. Четыре удара молотка по крышке, и тесное пространство заполнил запах рассохшегося дерева. Ящик несли, ставили, снова несли. Сквозь доски донёсся голос Петра:

— Я заберу тело брата. Документы при мне.

Потом Заславского куда-то долго везли. Крышку сняли в каретном сарае.

Свет сочился сквозь щели в дощатых стенах, тусклый и пыльный, но после двух суток темноты он показался ослепительным. Над ящиком склонился Пётр. В руке он держал пузырёк тёмного стекла.

— Игорь Сергеевич, — сказал он и поднёс горлышко к его губам. — Пейте

Жидкость была горькой. Она прокатилась по горлу, и через несколько секунд тело отпустило разом. Пальцы задвигались, грудь расправилась, Заславский заморгал. Мышцы отозвались тупой болью, как после долгой тяжёлой работы.

Он сел.

Голова закружилась, и пришлось переждать, упираясь ладонями в край ящика. Потом он перекинул ноги наружу и встал. Ноги подрагивали, но держали.

Каретный сарай стоял пустым, ни экипажей, ни лошадей, только пыльный верстак у стены да стойла с низкими перекладинами. На верстаке лежала аккуратная стопка одежды.

Заславский протянул Петру руку, и тот пожал её крепко и коротко, чуть наклонив голову.

— Что дальше? — спросил Заславский.

Голос после двух суток молчания хрипел, но слова звучали ровно. Он убрал со лба отросшую в лечебнице прядь.

Пётр кивнул на второй ящик в глубине сарая.

— Поглядите сами.

Заславский подошёл и заглянул. В ящике лежал мужчина его лет, но в куда худшем состоянии. Лицо заплывшее от пьянства, на щеках щетина.

— Кто он?

— Какой-то бродяга. Нашли позавчера у реки.

Заславский кивнул и расспрашивать не стал, мёртвым ли нашли или еще нет. Вместо этого приступил к делу.

Работали быстро и молча. Заславский стянул больничную рубаху, Пётр снял с мёртвого лохмотья.

Бродяга был тяжёлый, руки его не сгибались, и рубаха налезала с трудом: рукав застревал на локте, ткань приходилось протаскивать силой. Кожа под пальцами была холодной и деревянной. Заславский работал ровно, не морщась. Вдвоём они уложили бродягу в ящик, в котором профессора привезли из лечебницы, и Пётр сноровисто заколотил крышку.