Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша

— Ладно, — пробормотал он, вытирая лоб мокрым рукавом. — Не хочешь по-хорошему…

Вторым номером пошла стайка зубастых и цепких шариков, каждый размером с грецкий орех. Эти цеплялись за плавники и висли намертво.

— Бульдожки! — гордо объявил Федька.

На мелочи бульдожки показали себя молодцами. Потом к косе подошёл подъязок, солидный, в две ладони размером. Подошёл и просто уплыл, вместе со всей повисшей на нём сворой бульдожек.

Федька застыл с открытым ртом, прислушиваясь к каналу. По его лицу всё было видно. Творения его катались по реке верхом на рыбине, и вернуть их хозяин не мог. Выглядел он так, будто у него на глазах угнали лодку.

Я мог бы подсказать, но промолчал. Такой урок стоит получить самому.

Третьим был бредень. Настоящую снасть Федька видно знал с детства и слепил водяное полотно на совесть. Но держать плотность по всей площади он ещё не умел. Мелочь проскакивала сквозь рыхлые ячейки. А самая наглая плотва протискивалась сквозь них, по-моему, уже из чистого принципа.

Поднимал он бредень с натугой, торжественно. В полотне застряли коряга и пук водорослей.

Капля, крутившаяся возле рыбалки с самого начала, издала звук, которого я от неё раньше не слышал. Больше всего это походило на кошачье фырканье.

Четвёртая схема получилась уже толковой. Федька вылепил вершу, ловушку со входом, но без выхода. При ней появилась стайка юрких загонщиков, которые, как охотничьи собаки, гнали рыбу к горлышку.

И это почти работало. Мелочь послушно шла к верше, загонщики носились полукругом, Федька дирижировал, закусив губу. Но два звена разом давались ему тяжело. Стоило сосредоточиться на верше, и загонщики сбивались с маршрута. Один вообще увязался за головастиком.

А тем временем у рыбалки появились зрители, которых никто не звал.

Сеть показала их мне раньше, чем Федьке. Из глубины к заводи подтягивались окуни, горбатые и крупные. Собравшаяся в стайку мелочь выглядела для них как приглашение к обеду.

Самый крупный горбач зашёл со стороны русла и в один глоток слопал пару загонщиков. Для него это были просто мальки, нахальные и медлительные.

Федька охнул и сел на палубу. Эту боль он уже знал. Точно так же его ударило у Глухого, когда погиб разведчик.

Знакомая боль пугает меньше. Через минуту он поднялся, уже не испуганный, а сердитый.

— Он их сожрал! — сообщил он мне так, словно я мог пропустить такое событие. — Взял и сожрал! Обоих!

— Рыбы едят рыбу, — заметил я. — Кто бы мог подумать.

Федька засопел и вернулся к верше.

И тут не выдержала Капля.

Ревновала она с самого начала, а теперь терпение её кончилось. По каналу мне прилетело её мнение о происходящем, ёмкое и безжалостное. Переводить его Федьке я не стал.

«Мелкая рыба — глупая добыча! Федька глупый, ловит глупое! Большая рыба — хорошая добыча!»

Вслух Федька слышал только возмущённое бульканье, но общий смысл уловил безошибочно.

— Мелочь для ухи нужна! — оправдывался он, продолжая пасти загонщиков. — Двойная уха, понимаешь? Сначала мелочь варят, для навара. Потом крупную закладывают. Без мелочи навара не будет!

Капля выслушала лекцию о правильной ухе, повиснув в воде мордочкой к Федьке. Что такое уха, она не знала, тем более двойная. По всему её виду читалось, что оправдания жалкие.

Она нырнула и пропала. Полминуты внизу было тихо.

Потом вода у борта разошлась, и на палубу, описав дугу, шлёпнулся окунь. Матёрый, крупнее всех, что ходили вокруг катера. Горбач прыгал на досках, растопырив колючий гребень. Рядом с ним весь Федькин улов смотрелся несерьёзно.

Следом вынырнула выдра, положила лапки на планшир и уставилась на Федьку. Торжество из неё лилось через край, тут и канала не требовалось.

— Ну да, — пробормотал Федька окуню, потому что Капле сказать было нечего. — Ну да.

Он посмотрел на окуня, и я почти услышал, как у него в голове что-то щёлкнуло.

— Господин Ключевский, — медленно проговорил он, — а чего я мелочь ловлю? Окуни же сами пришли. Вон их сколько. Мне другой ловец нужен. Против окуня.

Я промолчал, но молчание бывает разным. Это было одобрительное.

Последнего ловца Федька собирал дольше всех. Он сидел на палубе, смотрел в воду и лепил не торопясь. Усталость брала своё, но работал он теперь без суеты, четко представля цель.

Получился один плотный элементаль вместо целой стаи. Вода, сжатая до упругой твёрдости, формой напоминала не то маленького тюленя, не то очень серьёзную щуку. Этот ловец не хватал и не караулил. Он бил.

Первый же окунь, получив удар в бок и перевернулся кверху брюхом. Ловец мягко подтолкнул добычу к борту. Федька выхватил её из воды и поднял над головой, как кубок.

— Окунебой! — объявил он, сияя.

Названия своим тварям он придумывал на ходу. Я не возражал. Пусть хоть горшком назовёт, лишь бы работало.

Окунебой работал. Горбачи один за другим отправлялись на кукан у борта. Мелочь для первой закладки давно плескалась в ведёрке. Через час на кукане тяжело ворочалась основательная связка.

Мокрый насквозь, Федька подтянул улов и покосился на меня. За месяцы ученичества он усвоил, что комплиментов учитель не раздаёт. Надеятся ему это не мешало.

Я и не думал хвалить. Своё «неплохо» он сегодня ещё не заработал. Вот сварит уху, тогда посмотрим.

— На уху хватит, — сказал я и поднялся. — Сворачивайся, поищем стоянку.

Солнце уже цепляло верхушки леса, когда я причалил к отмели в изгибе реки. Место я выбрал ещё с воды, прощупав сетью оба берега.

Песок там был чистый, выше начинался сухой сосняк. Ни единой живой души на версту вокруг я не услышал.

Палатку мы поставили повыше, на сухом. Федька натаскал плавника, сложил костёр между палаткой и водой.

Я выбрал бревно почище, сел лицом к реке и вытянул ноги. Свою часть вечерних забот я считал закрытой.

Зато Федька подошёл к делу ответственно.

Для начала он растворился в сумерках и вернулся через десять минут с пучком зелени. Добычу он разложил на плоском камне, сортируя травы по одному ему понятной системе.

Я потянулся, взял узкий лист, размял пальцами. В растениях я не разбирался, всё же я не друид какой-нибудь. В нос ударило луком и чесноком разом.

— Черемша, — пояснил Федька, не отрываясь от сортировки. — Там в низинке её полно. Это щавель, для кислинки. А чабрец на чай, с ним вкуснее будет.

— Откуда такие премудрости? — удивился я. — Ты же городской.

— Так с батей же рыбачили, пока он здоровый был, — ответил он. — Батя много чего знает, и мне рассказывал.

Котелок он поставил на два плоских камня, а самого крупного окуня решил запечь в глине и отгрёб для него в сторону отдельную кучу углей.

Капля следила за приготовлениями с мелководья, высунув из воды любопытную мордочку. Ближе она не подходила, огонь ей не нравился, но и уплыть не могла. У костра решалась судьба её окуня, и моему ученику в этом вопросе она явно не доверяла.

Первой Федька отправил в котелок мелочь, целиком, как была. Когда рыбёшка разварилась, он выловил её и процедил отвар через тряпицу.

Следом в котелок пошли окуни и целая луковица. Над костром поплыл запах, от которого мой желудок окончательно потерял терпение.

Гром грянул, когда очередь дошла до Каплиного горбача. Федька выпотрошил его, набил травами изнутри, обмазал глиной и закопал в угли.

«Капля поймала рыбу! А Федька засунул её в грязь! Зачем в грязь⁈» — возмущение от неё шло волнами.

— Самая лучшая рыба так готовится, — заверил Федька, выравнивая угли поверх глиняного кома. — В глине весь сок остаётся. Батя так делал.

«Федька глупый! Всё испортит!»

— Не испорчу.

Спорили они теперь напрямую, без посредников. Я с удовольствием помалкивал. Капля не сдавалась, но Федька стоял на своём. Слышали они при этом друг друга всё лучше и лучше, налаживая связь и даже не осознавая этого.

Наконец, подошло время ужина. Федька разлил уху по мискам. Я принял свою, обжёгся, подул и попробовал.