Вяземский кивнул.
— Так вот, — Валентин ткнул пальцем в воздух, — это он и есть. Ключевский и был Аквилоном. Потому что род Аквилонов водные маги.
Мергель перестал постукивать. Его рука замерла на подлокотнике. Маленькие глазки сузились.
— Постой-ка, — голос барона стал жёстче. — Ключевский, говоришь? Не тот ли самый ныряльщик, внезапно стал вести дружбу с Добролюбовым? В то самое время, когда тот получил наш «подарок»?
Он произнёс последнее слово с особым нажимом. В этой компании все знали, что означает «подарок». Заражённые элементали в источнике, на фабрике конкурента.
Вяземский перевёл взгляд с Мергеля на Валентина. Даже до него начало доходить.
— Похоже, всё складывается, — пробормотал он.
Валентин моргнул. Он никогда не отличался быстрым умом, но сейчас даже до него дошло. Лицо его побагровело ещё сильнее.
— Да! — он почти выкрикнул это слово. — Тот самый! Вот же урод, представляешь⁈
Он залпом осушил бокал. Металл заскрежетал в его кулаке, сминаясь. Валентин швырнул очередной комок в тот же угол, где уже валялись предыдущие.
Мергель молчал. Пальцы снова начали постукивать по подлокотнику, но медленнее, чем раньше. Он думал. Добролюбов должен был разориться. Источник был отравлен по всем правилам, схема работала безотказно. А потом появился какой-то ныряльщик и всё испортил. И этот ныряльщик оказался Аквилоном. Водным магом из древнего рода.
Это было интересно. Очень интересно.
Валентин тем временем снова потянулся за вином. Вдруг он замер с графином в руке. На лице появилось выражение, которое у более трезвого человека можно было бы назвать озарением.
— Слушай, Мергель, — Валентин поставил графин и повернулся к барону, — а не хочешь проучить этого гада?
Мергель приподнял бровь. Голос его оставался ровным, почти скучающим.
— И что ты предлагаешь?
Валентин наклонился вперёд, едва не вываливаясь из кресла. В глазах загорелся пьяный азарт.
— Закладная! — он выставил палец. — Поместье заложено в банке. Купи закладную, а потом… — он сделал широкий жест, — потом выкинь этого Аквилона на улицу. Пусть знает, каково это, потерять всё.
Мергель откинулся в кресле. Лицо его оставалось непроницаемым, но пальцы замерли.
— А поместье действительно такое древнее? — спросил он, будто между прочим.
— Больше трёхсот лет! — Валентин всплеснул руками. — Эти чёртовы Аквилоны когда-то были здесь большими шишками. Считай, самое пафосное место во всём Синеозёрске.
Мергель чуть наклонил голову.
— А ты сам не против? — спросил он. — Если я поселюсь в твоём бывшем доме?
Валентин пренебрежительно отмахнулся.
— Плевать, — буркнул он. — Мне плевать, кто там будет жить. Лишь бы этого Аквилона вышвырнули. А тебе… — он ткнул пальцем в сторону Мергеля, — тебе это шанс поквитаться. За Добролюбова и за сорванные планы. Разве нет?
Мергель медленно кивнул. На его губах появилась улыбка, тонкая и расчётливая.
— Что ж, — сказал он негромко, — мне нравится эта идея.
Он помолчал, глядя на огонь в камине.
— Расскажи-ка мне подробнее, — продолжил Мергель, — в каком банке лежит эта закладная. И на какую сумму.
Заключение! Старт нового тома!
— Левее бери! Левее, говорю! Куда ты её тащишь, в стену воткнуть хочешь?
Голос Волнова разносился по холлу, и грузчик на стремянке послушно сдвинул картину влево. Старый лодочник орал во все горло, и его седые усы топорщились от усердия.
Я стоял у камина и смотрел на портрет родителей, который грузчики повесили над каминной полкой всего час назад. Отец на полотне чуть наклонил голову, словно прислушивался к чему-то за пределами рамы, а мать положила руку ему на плечо и улыбалась той мягкой улыбкой, которую я видел только на этой картине и которую не помнил в жизни.
Странное это было чувство. Я прожил больше тысячи лет в прошлом воплощении, создавал артефакты, способные сокрушать крепости, и командовал армиями магов, а сейчас стоял в доме людей, с которыми ощущал удивительное родство, хотя раньше никогда их не видел.
В холле пахло пылью и свежим деревом от распакованных ящиков. Свет из высоких окон падал на паркет из морёного дуба, и в этом свете танцевали пылинки, поднятые суетой переезда.
Волнов удовлетворённо крякнул, когда очередная картина наконец заняла своё место на стене. Двое других рабочих в этот момент протискивались через дверной проём с тяжёлым креслом, обитым синим бархатом, стараясь не порвать его о косяки.
У стены громоздились ещё несколько ящиков с пожитками, которые Лазурины заботливо упаковали, чтобы увезти с собой.
Движение у лестницы привлекло моё внимание.
