Наскоро умывшись и заплетя косу, я натягиваю унылый чепец и бесформенное серое платье, а затем шагаю вслед за молодой женщиной в монастырский двор.
Здесь уже стоят десятка две женщин. Вижу вокруг любопытные лица. Замечаю острый, как кинжал, взгляд Эммы, пославшей меня вчера мыть посуду.
Со всех сторон доносятся перешептывания и приглушенные смешки. «Прямо не монастырь, а деревенский рынок, где кумушки перемывают косточки всем на свете», — проносится у меня в голове.
Но тут же наступает тишина с появлением настоятельницы Алтеи. Её светлые глаза на мгновение задерживаются на мне, а затем она начинает читать утреннюю молитву о верности долгу и покорности. Мне почему-то кажется, что каждое слово Алтея говорит специально для меня. Заканчивается молитва благодарностью драконам, охраняющим здешние края.
Значит, здесь почитают драконов?
Затем женщины расходятся, а я еще минуту стою, подняв глаза к ярко-синему небу. За серыми стенами монастырской крепости вдалеке высятся горы. Их пики похожи на кривые черные копья с зазубренными наконечниками. Их вид завораживает своим величием.
Я выросла среди гор, но наши, в Предгорье, были другими — покатыми, зелеными, не такими высокими. На их склонах золотился на солнце виноград и до поздней осени паслись стада пятнистых коров и овец. Эти же горы чужие, от них словно веет опасностью.
Воздух здесь чистый и прохладный. В Предгорье он другой, сотканный из аромата нагретой солнцем хвои, влажного мха у ручья и горьковатого дыма, идущего из печных труб крестьянских домов.
На миг я вспоминаю наш сад. Небольшой клочок земли за домом, где я втайне от садовника пыталась выращивать алые маки и васильки, такие хрупкие на фоне гор.
До смерти родителей я была счастлива и думала, что так будет всегда.
На миг налетают детские воспоминания: смех родителей, вкус лесной земляники, прохлада ручья, в котором я босиком ловила форель, запах хвои…
— Не надейся, отсюда уже не сбежишь, — вдруг слышится рядом язвительный голос.
Эмма стоит рядом, скрестив руки на груди.
Она что-то знает или просто хочет, чтобы я смирилась и склонила голову перед здешним укладом жизни?
— Я просто смотрю на горы…
— Пойдем, Лилиана, — Агнес дотрагивается до моего рукава.
И, когда мы зашагаем прочь, тихо шепчет:
— Не связывайся с Эммой, говорила же тебе. Она злопамятная и любит, чтобы всё было так, как хочет она. После Алтеи она со свету сживёт тех, кто ей не по нраву.
Завтрак на монастырской кухне простой и пресный: густая пшенная каша, козий сыр и травяной чай. Необыкновенно вкусным мне кажется лишь горячий ржаной хлеб, посыпанный зернышками тмина, такой пекли в Предгорье.
Затем мы с Агнес садимся за прялки. Жесткая шерстяная нить с непривычки больно натирает пальцы, но я стараюсь изо всех сил, чтобы она получалась ровной и крепкой.
Проходит несколько однообразных дней, похожих один на другой, как серые камни, из которых построены монастырские стены.
Пока руки заняты пряжей, я без конца перебираю воспоминания об Илиасе. Память вдруг подбрасывает некоторые его слова, на которые я раньше не хотела обращать внимания. Вот он спрашивает о ценностях в доме дяди Симуса, а затем рассказывает мне о Саридене… Снимает с моей руки ненавистный браслет, подарок дракона, и уверяет, что мы будем счастливы вместе…
Где сейчас Илиас, почему он не пришел за мной, если говорил, что любит?
***
А через несколько дней у меня начинаются женские кровотечения.
Я застенчиво спрашиваю у Агнес, где можно взять чистые тряпки, и она ведет меня к лекарке, сестре Луре, румяной крепкой сероглазой женщине.
Смущенно повторяю лекарке свою просьбу, и она мне дает полосы чистой плотной ткани и глиняную чашку травяного отвара.
— Пей! — строго говорит Лура.
— Что это? — с подозрением спрашиваю я.
От чашки идет незнакомый сладковатый запах.
— Не бойся, это безвредно, если только ты не в тягости, — усмехается лекарка. — Ты же не носишь дитя, Лилиана?
Меня вдруг ошпаривает волна стыда. Я заливаюсь краской.
— Нет, — мотаю головой.
Почему она спрашивает? Просто так или по приказу настоятельницы?
Я никогда не позволяла Илиасу большего, чем объятия и поцелуи, не разрешала перейти последнюю грань до брака, хотя он и уговаривал меня…
Делаю несколько глотков и отдаю чашку Луре.
Она испытующе смотрит на меня и удовлетворенно кивает:
— Да, ты не солгала.
В это время вдруг слышится протяжный звон монастырского колокола, а потом еще и еще. Звук разносится повсюду, наверно, он долетает даже до горных вершин.
— Что случилось? — встревоженно спрашиваю я, но Лура, конечно, тоже ничего не знает.
Мы с ней спешим во двор, где уже столпились другие женщины, среди них Алтея и Эмма.
Ворота монастыря открываются, и во двор въезжает несколько телег, на которых сидят дети и перепуганные женщины. Их сопровождает несколько солдат.
— Что случилось? — спрашивает их настоятельница.
Одна из женщин первой слезает с телеги, она прижимает к себе светловолосую девочку.
— Госпожа, мы из деревни Горный Ключ, что вблизи от границы. Вчера на нас напали дирги . Если бы не драконы нашего милорда, то убили бы всех нас. Был бой, всех тварей прогнали и уничтожили, но среди драконов тоже есть убитые и раненые. Наши дома сгорели, и милорд Эмберт велел нам отправиться пока сюда.
Женщины вокруг меня начинают ахать и всхлипывать, повторяя ужасные слова: дирги напали.
Но настоятельница Алтея сразу же начинает отдавать четкие команды, кого куда разместить и кому чем заняться. Она сейчас напоминает полководца на поле боя, а не старую женщину, за плечами которой не один десяток прожитых лет.
Начинается суета, а у меня в голове гулким колоколом звучат слова: милорд Эмберт… драконы милорда.
Эти земли принадлежат моему мужу, Эйгару эш Эмберту. Он и его люди приняли бой за стенами монастыря. Женщины говорили об убитых и раненых людях и драконах. Что с ним?
12
Женщины постепенно расходятся со двора, уводя вновь прибывших. Телеги закатывают под дощатый навес, солдаты помогают перенести нескольких раненых и узлы с нехитрым скарбом.
— Что мне делать, госпожа Алтея? — догоняю я настоятельницу.
— То же, что и сейчас, Лилиана. Прясть вместе с Агнес.
— Но я правда хочу помогать! Мешки с овечьей шерстью никуда не денутся! — возражаю я.
Настоятельница смотрит на меня, прищурившись.
— Не спорь со мной, Лилиана. Учись смирению и послушанию.
Мы с Агнес отправляемся в комнату, где нас ждет пряжа.
— Агнес, а скоро твои роды? — спрашиваю я.
Она кладет руку на свой округлившийся живот, словно желая защитить дитя.
— Сестра Лура говорит, что месяца три осталось.
— И что ты будешь делать, когда родится ребенок? — шепчу я, боясь нарушить хрупкое доверие между нами.
Агнес горько улыбается.
— Если дитя будет от моего покойного мужа, то попробую устроиться куда-нибудь кормилицей или работницей. Хотя мало кто захочет взять женщину с младенцем на руках. Здесь, в монастыре, оставаться с младенцем нельзя — устав не позволяет.
В ее голосе такая боль, что у меня сжимается сердце.
— А если он будет от дракона? — осторожно спрашиваю я.
Лицо Агнес становится напряженным и каким-то отрешенным.
— Тогда его могут забрать у меня.
— Кто?
— Родственники казненного Гверда. Драконы никогда не бросают свою кровь. Для них дитя — величайшая ценность. Это крестьянки могут рожать хоть каждый год, а выносить и родить ребенка от дракона способна далеко не каждая женщина. Даже драконессы, слышала я, хоть и очень красивы, рожают обычно только по одному ребенку.
— Неужели ты сможешь отдать им так просто своего малыша?
— А что, лучше смотреть на него и вспоминать каждый раз убийцу моего мужа и то, как он силой брал меня против моей воли? — в голосе Агнес слышатся боль и горечь.
