А это что ещё значит?
Меня вдруг начинает тревожить дружба Лауры с этим парнем. Вспоминаю опять, как Жулиану обвинял нас обоих во вранье. А ведь за каждым ложным обвинением зарвавшегося гада может скрываться доля правды!
- Слушай меня, Мануэль. Правила такие: строгий постельный режим…
- К ребятам-то пустишь сходить?
- Нет!
- Ладно, а они сюда прийти смогут?
- Только если я разрешу. Пусть передают послания!
Он осторожно откидывается на подушку.
- Хорошо, я понял. Прости, что напугал тебя, Лау.
Опять улыбка…
Я договариваюсь с Афонсу, что переночую тут же, в приёмной. Беру пару пледов, кладу прямо на ящики, устраиваюсь…
Но спится нервно. С утра я понимаю, что так не пойдёт.
Игнасио я не могу сказать. Но я должна хотя бы предупредить Афонсу - и не потому что сам он благородный и честный человек! А потому что мы с ним должны сработаться, а я не строю рабочие отношения на лжи.
И с утра, после завтрака, я стучусь в докторский кабинет.
- Что такое, дитя? Ты уходишь?
Вздохнув, сажусь на стул перед ним.
Вываливаю всё как есть.
Афонсу взъерошивает жидкую шевелюру и хлопает глазами, долго и возмущённо молчит.
- Девочка… А я уж было поверил, что ты безупречна и послана мне судьбой.
- Пожалуйста, не выдавайте Мануэля! Он поступил дурно, но теперь его точно нельзя отдавать надсмотрщикам.
- Вообще-то сеу Жулиану не показался мне таким уж жестоким человеком…
Да ты издеваешься?!
- Вы слишком благодушны к людям!
- А ты неуважительна! - вспыхивает даже добродушный лекарь. - И хочешь, чтобы я врал сеньору!
Да, по обоим пунктам. Но я многозначительно склоняю голову набок. Увы, Афонсу мой намёк игнорирует:
- Извини. Нет. Я и так пошёл на поводу у твоих странных идей, а твой друг нас обманул!
Встаёт с места, хватает и нахлобучивает шляпу, идёт к двери.
Успеваю вскочить и преградить ему путь!
- Дитя?!
- Вы и так неискренни с сеньором, - выпаливаю, плюя на все предосторожности.
Мы застываем оба.
- Что ты сказала?
- Вы лечите его и обещаете, что лечение поможет. Но сами и не представляете, что будет. У вас нет идей, как ему помочь.
Смотрю на уважаемого мужчину-врача снизу-вверх. Лицо Афонсу впервые на моей памяти подёргивается от гнева. Кожа идёт пятнами, ноздри вздрагивают, грудь вздымается.
- Вы же взяли меня в надежде, что я подскажу что-то именно по лечению дона Игнасио. Так?
- Нет, это просто возмутительно! Правду говорят: ты совершенно не обучена смирению, девочка! Неужели думаешь, что я подпущу тебя… - Он шагает в сторону. - А ну, кыш!
- Вы не ошиблись: я могу подсказать, - снова зеркалю его движение. - Я видела и такие травмы и могу прямо сейчас предложить пару вещей, которые сеньору помогут!
Афонсу останавливается.
- Откуда в тебе вся эта спесь?!
- Предложить?
- Ну… попробуй!
- Если вы не станете губить Мануэля.
Он гневно всплёскивает руками.
- А если ты снова ошибёшься? Со своими… ценными, колдовскими идеями!
- Тут не ошибусь.
- Не смеши меня!
- Не подействует - свалите всю вину на меня каким-нибудь образом.
- Правда? “Ох, невольница околдовала меня и нашептала мне, что делать” - так?!
- Вы же уже признались в главном: помощь вам нужна!
Афонсу тяжело срывает шляпу и, обмахиваясь ею, садится обратно в кресло.
- Я просто перебираю проверенные способы лечения. Пока что они не действуют.
- Давайте так: вы мне рассказываете всё, что знаете, про ситуацию сеньора, а я - вам, что знаю сама.
- Прямо сейчас тогда! - кидает шляпу на стол Афонсу.
Киваю.
- Ладно… Садись.
Глава 11
- Значит так. Сразу скажу: рану сеньора в момент получения я не видел, - начинает Афонсу. - Мы встретились уже в Сан-Мигеле, после войны, когда он ехал сюда.
Я, конечно, приготовилась слушать с интересом… но первая же фраза заставляет вытянуться, будто меня обсыпало снегом в июне.
“После войны”?!
- А война… закончилась? - пытаюсь я как-то подступиться к этой теме.
- Да, говорят, больше никто не сражается, не бойся.
Не то чтобы я не предполагала, что в этом мире есть войны. Конечно, есть! Но эта фазенда выглядит так мирно с солнцем и кофе…
А кто и с кем воевал? “Наши” с чужой страной? Или, чего хуже, захватчики с местным населением?
- Кто победил? - пытаюсь задать наименее странный вопрос.
- Так и не поймёшь. Золотые и железные в итоге договариваются. Ну, - пожимает плечами Афонсу, - будем надеяться, договорятся они до чего-то сносного.
Звучит как… гражданская война?
- Сеньор Игнасио был…
- За железных, конечно!
- Это значит, мы тоже?
- Кто “вы”? Фазенда? Ну, как бы да. А генерал ди Азеведо - за золотых, прежде чем ты спросишь, и поэтому его дочь тут.
Что-что?
А, дочь. Ана Изабел, красивая и знатная невеста!
- Поэтому? - пытаюсь вытянуть что-то ещё из доктора.
- После войны всегда приходит время договоров, дитя. Брат сеньора Игнасио - сеньор Жозе - женится на дочери генерала, чтобы скрепить мир… Говорят, у тебя была интрижка с младшим сеньором, но сразу скажу, в это я лезть не буду.
Как всё сложно, особенно когда нельзя спросить напрямую! Я вдруг понимаю, что мне надо сделать: газеты почитать. Стащить вон из той стопки у доктора хотя бы старые.
И… что-то ещё колет в его словах.
Что-то!
Но подумать о разных странностях времени нет.
- Давай о политике потом, - вздыхает доктор. - Ты в ней совсем ничего не смыслишь.
- Да, конечно, - запоздало понимаю, что не стоит мне сейчас подрывать свой невеликий авторитет.
- Так вот, сеньор говорит, что его ранили в битве при Пассу-ди-Педра - той самой, которая вроде как всё решила. Когда он скакал на лошади, залпом картечи. Один из снарядов ударил в седельную кобуру… разнёс пистолет, и осколки вбило в бедро. Говорят, ногу ему едва не отняли.
Это… неожиданно тяжелее, чем я предполагала.
- Что там? Осколки остались?
- Сеньор Игнасио говорит, их вычищали.
Закрываю глаза, тру виски, задумываюсь.
Пытаюсь вызвать в уме что-то вроде 3D-модели бедра из анатомического атласа.
Пулевое ранение было бы грязным, но не настолько. Вторичные осколки - это всегда инфекция. Если ногу “едва не отняли”, значит, был разлитой гнойный процесс.
- У него точно повреждён нерв. Я вижу, как он двигается. Это либо осколки… либо рубец. Ткань, которая образовалась при долгом и сложном восстановлении.
- Я знаю, что такое рубец, - ноздри Афонсу вздрагивают.
- Сеньор Игнасио не говорил вам, кожа на бедре продолжает чувствовать?
- О таком я не спрашивал.
- Опухает ли щиколотка? Есть ли судороги?
- Эм… пожалуй, есть.
- А хуже ему становится?
- Не то чтобы сеньор признавался…
Ну ещё бы! Мужчина. Шовинист. Браво несущийся на лошади в бой, размахивая шашкой. В девятнадцатом веке или около того - в чём он там признается, что топор в спине спать мешает?
- Но если по-правде, нога сеньора явно слабеет.
- Если всё так серьёзно, - тру лицо, - вероятно, нерв… то есть, жила, управляющая ногой, будет продолжать сдаливаться. И нога просто перестанет работать со временем.
Внезапно мне жаль красавца…
Он хоть за ту сторону воевал?
Прикрываю глаза: да за какую “ту” сторону в гражданской войне, Лаура? Вон, Жозе женится на дочке вчерашнего врага! Что-то я беру назад свои слова про то, что младшему брату пора остепениться. Печально это всё. А для девочки вот так идти замуж - каково?
Может, я преувеличиваю? Времена такие… Но всё равно печально!
- Ты меня сейчас вот совсем не успокоила! - вскакивает из-за стола Афонсу. - Обещала помочь - так давай помогай! Как нам его вылечить?
