Опозоренная невеста лорда-дракона (СИ) - Даниярова Рута

Но вдруг остановился как вкопанный и осторожно, почти благоговейно, коснулся пальцами моей метки. От его прикосновения по узору пробежала тёплая волна.

— Мой дракон не солгал, — прошептал он, и его глаза вспыхнули медовым пламенем. Он показал такой же узор, но более яркий и отчётливый, на своем запястье. — Теперь ты моя. Навсегда.

А затем Эйгар поднес мою ладонь к губам и поцеловал ладонь так медленно и нежно, будто кроме нас двоих никого не было во всем мире.

38

— Сильно болит? — спрашивает муж, кивая на метку.

Мы сидим в маленькой тесной келье, ставшей нашим убежищем.

— Нет.

— А там? — Он опускает взгляд ниже. Я заливаюсь краской и качаю головой.

— Я слышал, метка истинности формируется около недели. Потом она станет такой же, как у меня.

Он показывает мне свою руку с ярким золотистым узором, похожим на мой, но более чётким. Я завороженно гляжу, как по линиям словно пробегают мелкие искорки.

— Со временем, Лилиана, мы станем чувствовать друг друга даже на расстоянии. Я буду знать, когда тебе хорошо, а когда плохо. А ты научишься понимать меня, — шепчет Эйгар. Е

го палец медленно проводит по краю моей метки, и от этого прикосновения по спине пробегают мурашки.

— О чём ты хотела поговорить?

— Я хотела вам рассказать о важном, милорд. Гай был уверен, что вы с Ройсом погибли. Наверное, поэтому он решил пооткровенничать со мной. Он сказал, что убил леди Марику. Не хотел, чтобы у вас появился наследник…

Лицо Эйгара искажается, глаза темнеют и становятся почти чёрными, бездонными, как ночное небо.

— Он умер слишком лёгкой смертью... Наши матери — родные сёстры. Мы росли вместе, и в детстве Гай часто дрался со мной и Ройсом из-за новых игрушек. Мы иногда уступали ему, потому что он был младше... Но я даже подумать не мог, что честолюбие и зависть разъедают его изнутри, как ржавчина. Что он будет завидовать Ройсу — потому что тот старший, и мне — потому что я стал главой Янтарного дома… Марика никому не делала зла. Я сам виноват в её смерти. Был слеп и не увидел ядовитую змею у самого сердца.

— Ещё Гай сказал, что лично убил торговца, купившего рубин из браслета, и сумел обмануть Ройса, — тихо добавляю.

— Камень, к счастью, удалось найти, — отвечает Эйгар.

Он достаёт из кармана кроваво-красный рубин. Луч солнца вдруг падает на грани, и мне на миг кажется, что на широкой ладони мужа трепещет маленькое живое сердце. Оно пульсирует тайным светом.

Эйгар протягивает мне камень. Я протягиваю руку и вздрагиваю — рубин не просто тёплый, он обжигает кожу, будто в нём и вправду течёт горячая кровь. Инстинктивно отдергиваю ладонь.

— Я закажу новый браслет и попрошу жрецов освятить его в храме Великого Дракона, — говорит он, не обращая внимания на мой испуг. — Я отправлюсь туда позднее вместе с тобой, когда решу неотложные дела. Мы заключим там брак по нашим обычаям.

— Это ведь не просто рубин? — спрашиваю я, не сводя глаз с тлеющего в его пальцах алого огня.

— Это камень рода. Говорят, внутри — капля крови Первого Янтарного Дракона. Его носит жена лорда, чтобы рождались сильные и здоровые дети. Чтобы род не угасал.

Он снова кладёт камень мне в ладонь. Тяжесть его невелика, но ответственность, что ложится на меня вместе с ним, давит плечи.

— Я не могу принять его, милорд. Не имею права, — выдыхаю я.

Эйгар хмурится.

— Я никогда не буду напоминать тебе о том, что ты сделала. Обещаю. Прошлое останется в прошлом. Но я хочу начать с тобой заново, Лили.

Он притягивает меня к себе, и его поцелуй — не вопрос, а утверждение. Целует жадно, страстно, будто хочет стереть все мои сомнения, уничтожить прошлое пламенем настоящего. Его губы пьянят, лишают воли, разжигают тот самый странный огонь в глубине живота.

Я рада, что Эйгар жив, что он здесь рядом со мной. Сильный, горячий, страстный.

Его руки скользят по моей спине, развязывают шнуровку платья. Ткань вдруг кажется невыносимо тяжёлой и чужой. Хочу ощутить жар его кожи, согреться, расплавиться, забыться. Дрожащими пальцам стягиваю платье с плеч, и оно падает к ногам.

В глазах Эйгара вспыхивает пламя — тёплое, медовое, дикое. Он подхватывает меня на руки ,легко, будто я невесома, и несёт к узкой монастырской кровати.

***

А потом я лежу в его объятиях, поражённая, смущённая, опьянённая собственными ощущениями. До сих пор плаваю в тёплых, густых волнах наслаждения, которое он во мне разбудил. Сегодня не было боли — только ощущение его твёрдых рук и жарких губ на моём теле. А потом — яркая, ослепительная вспышка, от которой мир на миг перестал существовать, оставив только нас двоих…

Оперевшись на локоть, Эйгар заглядывает мне в глаза, будто ищет в их глубине отражение того же чуда. Его необычные глаза, цвет тёплого янтаря и старого мёда, кажутся мне теперь самыми прекрасными на свете.

«Интересно, какие глаза будут у нашего ребёнка?» — вдруг приходит мне в голову неожиданная, пугающая и сладостная мысль. Моя щека прижимается к его груди, где под кожей гулко бьётся сердце дракона.

Эйгар задумчиво проводит рукой по моим волосам.

— Боги драконов решили посмеяться надо мной, когда я захотел оставить тебя в этом монастыре… — говорит он тихо,. — Они всегда испытывают нас. Но свою награду дают щедро.

***

Вечером я по привычке заглядываю к Агнес и вижу удивительную сцену. Торген сидит на краешке табурета и бережно прижимает к себе крошечный свёрточек в пелёнках.

Я, смущённая вторжением в эту хрупкую тишину, тут же выхожу. Этим двоим ещё предстоит долгий и трудный путь навстречу друг другу, но я верю, что упрямая, молчаливая преданность Торгена однажды растопит лёд в её сердце.

А через два дня Эйгар принял решение возвращаться.

Лекарь Морис объявил, что угрозы эпидемии больше нет. Новых больных не было, а те, что оставались в лазарете, уже достаточно окрепли.

— Теперь всем нужны не лекарства, а бульоны, овощи, солнце и покой, — сказал он, укладывая свои склянки и сушёные травы в дорожный сундук.

Перед отъездом в монастыре избрали новую настоятельницу. Посовещавшись, женщины выбрали сестру Елену — крепкую, молчаливую женщину лет сорока с умными серми глазами. Я плохо знала её, но Агнес, чьему мнению я доверяла, сказала, что её уважают все. Елена взяла себе в помощницы Салву.

— Интересно, где сейчас Эмма? — тихо спросила Агнес у меня, глядя в окно на горные перевалы. — Неужели смогла убежать так далеко?

Я знала, что Эйгар приказал своим людям прочесать все окрестные тропы в поисках беглой помощницы Алтеи, но пока вестей не было. Горькая, словно испорченный мёд, мысль о её предательстве до сих пор оставляла неприятный осадок.

И вот настал час отъезда. Я вышла во двор и в последний раз обвела глазами строгие монастырские стены, словно вросшие в скалы, заснеженные горные пики, холодное синее небо. Суровые края, где выживают только сильные.

Стайка сестёр в серых платьях и чепцах собралась у ворот, чтобы проводить нас. Они тихо переговаривались, некоторые плакали, украдкой вытирая слёзы.

Настоятельница Елена, отделившись от других, твёрдым шагом подошла к нам с Эйгаром.

— Милорд, миледи, — начала она, и ее голос дрогнул от волнения. — Мы всегда будем благодарны вам, господину Морису и всем вашим людям. Вы пришли, когда смерть уже стучалась в наши двери. Вы не бросили нас в беде. — Она повернулась ко мне, и в ее серых глазах стояли непролитые слёзы.

— А вы, миледи, не побоялись склониться у постели больных. Ваши руки принесли исцеление и надежду. Мы будем молиться за ваше здоровье и счастье.

Она взяла мою руку и вложила в ладонь маленькую, тёплую от её прикосновения серебряную фигурку матери с младенцем.

— Это для того, чтобы все ваши роды были лёгкими, миледи. Чтобы дети рождались крепкими, — прошептала она так, чтобы слышал только я.

— Отныне миледи Лилиана будет лично оказывать помощь монастырю, — твердо сказал Эйгар, кладя свою ладонь на моё плечо. — Вы можете обращаться к ней напрямую, сестра Елена, при любой необходимости.