Под пеплом вечности. Том 1 - Пономарев Александр Леонидович

– Что с майором? – спросил он, глядя на ее сжатые в работе пальцы и пепельное лицо Комарова.

– Все плохо, – сквозь зубы бросила она. – Нужны специальные препараты, которых у меня нет, дренаж, кровь остановить… Сделаю, что смогу, но шансов…

– Шансы создадим, – жёстко оборвал он, не давая ей договорить. – Держи его сколько потребуется.

Он уже отворачивался, чтобы осмотреть экипировку, мысленно ставя спасение майора следующим пунктом после кислорода. Сдать своего – даже такого чужого и холодного – было не в его правилах.

У скафандров, он сжал челюсти: остаток кислорода в баллонах – меньше половины. К тому же из семи штук два были повреждены и непригодны.

Доклады бойцов, поступившие один за другим, лишь усугубляли и без того мрачную картину. Запасов кислорода на корабле – на считанные часы. Система терморегуляции мертва – корабль медленно, но неотвратимо превращался в консервную банку на раскаленной сковороде звезды. Связи – абсолютный, гробовой ноль. Аварийный маяк, слава богу, работал, но помощь могла прийти слишком поздно, через много часов.

Напряжение в отсеке росло с каждой томительной минутой, синхронно с неумолимо ползущей вверх температурой. Дышать приходилось ртом, коротко и поверхностно.

Первым не выдержал Сидоров, с силой дернув за ворот комбинезона – ткань с трудом поддалась, обнажив покрасневшую кожу. Самойлова, сжав зубы, массировала виски, а Тарасов, бледный, с закрытыми глазами, ритмично постукивал затылком о стену, словно отбивая такт своего учащенного сердца. Каждое движение в раскаленной, тяжелой атмосфере давалось с усилием, будто сквозь плотную, горячую воду.

В какой-то момент нервы сержанта, и без того натянутые как струны, лопнули под давлением страха и безысходности.

– А вообще, командир, может, хватит уже возиться с этим майором? – его голос прозвучал неприлично громко, вызывающе, режа слух, как стекло. – Он уже практически труп. Дышит наш воздух, который нам еще дышать и дышать. Зачем он нам? Лишний рот.

Филатов медленно повернулся к нему всем корпусом. В его глазах, обычно веселых и озорных, вспыхнули опасные, холодные синие огоньки.

– Повтори-ка, Саня, я не расслышал. Похоже, у меня от давления слух в ушах пропал.

– Все ты слышал! – Тарасов выпрямился, его лицо было искажено злобой, страхом и отчаянием. – Он нам не товарищ! Он – балласт! Груз! Уберем балласт – будет больше шансов у нас, живых!

В отсеке повисла мертвая, звенящая тишина. Даже Илья оторвался от Анны, уставившись на сержанта широко раскрытыми глазами.

– Ты сейчас, возьмешь свои слова обратно и все мы дружно будем считать, что их не было, – голос Филатова стал тише, но в нем зазвенела обнаженная, острая сталь. – Понятно, сержант?

Тарасов, побагровев, что-то пробормотал себе под нос и отвернулся, уставившись в стену. Казалось, инцидент исчерпан, но напряжение не ушло, оно лишь сменило форму, растворившись в тяжелом, спертом воздухе. Сидоров, не отрываясь, монотонно стучал по панели управления, но по его вискам струился уже не пот, а настоящие ручьи. Самойлова, перевязывая майора, дышала ртом, коротко и хрипло, словно рыба, выброшенная на берег.

Тарасов сидел, сжавшись в комок, и трясущимися руками тер себе грудь, как будто пытаясь вдохнуть глубже. Его лицо из багрового стало серо-белым, болезненным. Капитан видел, как нарастает эта тихая паника, но любое слово сейчас могло стать искрой.

Искрой, которая и высекла хриплый, полный безысходности шепот:

– Командир… – Тарасов обернулся. Его лицо было бледным, а глаза бегали, не находя точки опоры. – Дышать нечем. Жара адская. Мы все тут сдохнем из-за этого… балласта.

– Сань, заткнись, – устало, но без злобы сказал Сидоров, пытаясь сконцентрироваться на панели. – Командир все решил.

– Ничего он не решил! – голос Тарасова снова сорвался на крик, но теперь в нем слышалась не злоба, а паническая истерика. – Он нас всех похоронил! Из-за какого-то чужого мудака!

Сержант оттолкнулся от стены, его движение было резким и неуклюжим. Он плыл прямо к креслу, его глаза были прикованы к неподвижному лицу майора.

Филатов среагировал в тот же миг.

– Просто уберём его… и всё… – шёпот Тарасова был полным безумия.

В тот момент, когда рука сержанта с обломком взметнулась вверх, Глеб врезался в него, и их тела, сцепившись в клубке, с глухим стуком ударились о противоположную стену. Капитан пытался заломить ему руку с зажатым обломком, но Тарасов вырывался, хрипя и пуская пузыри слюны. Потребовались отчаянные усилия, чтобы прижать его к стене и обездвижить, пока Самойлова с трудом удерживая его, вколола успокоительное в напряженную шею.

Ситуация достигла своей критической точки. Сидоров, работавший у панели, начал синеть, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Кислород был на исходе.

– В том… в том шаттле… ТЗС… должны быть аварийные баллоны, – Филатов смахнул с лица капли пота, собравшиеся в шарики возле бровей и его взгляд упал на ряд висящих скафандров. – Я полечу. Это наш единственный шанс. Алена, Миша надевайте скафандры и помогите гражданским.

– На всех не хватит, на майора вообще не надеть.

Глеб бросил взгляд на Комарова проткнутого балкой.

– Я найду, принесу еще. Тарасов потерпит, одевайтесь.

***

Едва переводя дух в спертой жаре, Глеб облачался в скафандр. Он механически, почти на автопилоте, нащупал в кармане истертую флешку и воткнул ее в слот. До боли знакомые аккорды заглушили шипение поврежденных систем и его собственное тяжелое дыхание.

«Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна…»

Эти аккорды вытеснили страх, оставив в теле лишь знакомую готовность.

Шлюз открылся с долгим, шипящим звуком, словно нехотя выпуская его на волю. Выход в открытый космос был не прыжком, а падением в иную, абсолютно чуждую реальность. Беспредельная, живая, пугающая своей бездонностью чернота, усеянная бесстрастными алмазами далеких звезд. И хаос. Рои мелких, смертоносных осколков, сверкающих в слепящем свете солнца. Исковерканные, почерневшие останки собственного корабля. И самое страшное – застывшие в немой, ужасной агонии тела пилотов, припечатанные к разбитой кабине.

Дорога до шаттла ТЗС стала испытанием на прочность. Он плыл сквозь адскую карусель обломков, где каждый осколок металла, кружащийся в немом балете, мог стать последним. Малейшая ошибка, одно неловкое движение – и бритвенная кромка распорет скафандр. Он лавировал, замирал, снова ускорялся, сердце колотилось в такт коротким, нервным импульсам маневровых двигателей. И вот наконец его цель выплыла из хаоса.

Шаттл ТЗС был разорван, как консервная банка когтями гиганта. Внутри, в ледяном мраке, плавал лишь один обледеневший, скрюченный труп. Но Филатов, проявляя чудеса хладнокровия и выучки, методично, как на тренировке, обыскал обломки и нашел то, за чем летел: несколько баллонов с драгоценным кислородом, два уцелевших, хоть и поврежденных скафандра и, по невероятной, почти мистической удаче, плазменный резак.

Обратный путь стал настоящей дорогой через ад. Зацепившись спиной за торчащую, острую балку, он почувствовал резкий щелчок и треск в ранце. Индикатор кислорода на внутреннем дисплее завыл пронзительной, неумолимой сиреной, отсчитывая последние минуты жизни. И в этот самый момент, сквозь музыку и собственное тяжелое дыхание, в наушниках раздался сдавленный, вымученный выдох Самойловой, вытолкнутый из пересохшего горла.

– Майор… – хриплый, с надрывом выдох, пауза, свистящий вдох. – Кажется… Все…

Легкие сжались в спазме. Сначала от самих слов, потом страшнее – от голоса, который их произнес. Он слышал, как умирают двое.

– Самойлова! Держись! Я почти… – начал он, но понял, что это бессмысленно – балка не отпускала.

И тогда в герметичном пространстве скафандра прозвучала отборная, яростная, бессильная матерная тирада… В ней была вся ярость, вся боль, все отчаяние человека, в одиночку борющегося против безжалостной, равнодушной вселенной. Но сдаваться, опускать руки – это было не в его правилах. Не в его характере.