Луч - Туровский Даниил

Я взял Юлю за руку, мы вышли на кухню.

– Анализы такие. Что нам делать, Никит? Почему? Всего пятнадцать лет.

Я прижал ее посильнее.

– Сказали, что стадия такая, что уже всё. Две недели. Может, меньше. Ты видел? Он дрожит и горит. И ничего нельзя сделать. Никаких препаратов, чтобы хоть стало полегче, в этом городе нет. Господи. Господи.

– Если бы он, тварь, существовал, такого бы с Максимкой не случилось.

Мы вернулись в детскую. Максимка и Кирилл спали. В комнате появился странный запах затхлости и земли, но быстро исчез. Наверное, мне показалось. Я погладил сыновей. Доброй ночи, малыши, спите до полуночи, потом пойдем камушки ворочать.

Утром у Максимки появились силы выйти на завтрак. Вчетвером мы еле помещались на кухне, но как-то получалось. Утренние сырники с чаем казались отличной традицией, которую мы решили ввести, как только переехали. Сегодня поели молча.

Только Кирилл спросил, можно ли не идти в школу («голова болит»), но я знал, что у него сегодня намечалась контрольная по алгебре, а голова в таких случаях болела каждый раз.

– Но у меня правда болит, вот тут. – он показал на лоб.

– Я дам таблетку. – сказала Юля. – Пойдем собираться.

Кирилл закрыл лицо руками. Все уже доели, у Максимки в тарелке все еще лежали два сырника из трех. Я погладил его, тоже пошел собираться. Сказал Юле, что постараюсь вернуться с работы пораньше.

Кнопку лифта опять кто-то расплавил зажигалкой, лампочка на потолке почти не светила. Я сбежал четыре лестничных пролета. Я ничего не мог сделать. Он умрет. Мы попытаемся жить дальше. В этой же квартире, в этом же городе. Я буду снова доезжать до завода на этом автобусе следующие двадцать с чем-то лет, до пенсии, отрабатывать в проектном цехе, возвращаться на этом же автобусе, идти по вытоптанной тропинке вдоль пятиэтажки, поворачивать за гаражи, еще три минуты вдоль школы, через калитку, через двор с березами, в подъезд, видеть сгоревшую кнопку лифта, потом нашу дверь, нашу квартиру, где почти все, кроме сына.

В цехе пока было немноголюдно. Правда, сотрудников вообще сейчас трудилось процентов тридцать от лучших времен – мир вокруг трясло, страну тоже. Я отработал пару часов, взялся за новые чертежи, когда меня снова попросили к телефону. Бухгалтер пошутила, что пора его провести прямо до моего рабочего места, раз мне звонят чаще, чем ей. Максимке стало хуже? Или… Я взял трубку. Юля сказала, что Кирилл потерял сознание на уроке и сейчас его привезли в больницу. Она едет к нему.

В регистратуре больницы почему-то пахло не тряпками, а раздавленной черной смородиной. Бабка на регистратуре отказалась меня впускать, сказав, что раз мама ребенка там, то я могу идти обратно на работу.

Я спросила, не охуела ли она, и прошла мимо нее к палатам. Бабка не сказала ни слова. В коридоре перед палатой почему-то стояли обеденные столы, на паре из них остались тарелки с засохшей едой. Заходя в палату, я обернулся на коридор: никаких столов. Стресс, стресс, стресс. Стояли, наверное, в другой комнате, не в коридоре. Или мне вообще показалось.

Юля сидела рядом с Кириллом. В палате лежали еще шестеро детей. Кирилл выглядел бледным, явно ничего не симулировал. Юля сказала, что у него уже взяли кровь, анализы выглядят подозрительно, отправят на дополнительное исследование, результаты будут завтра или послезавтра. Лучше пока остаться в больнице. Мы немного молча посидели, я сказал Кириллу, что все будет хорошо и скоро поедем домой. Решили, что Юля останется до вечера тут, а мне лучше к Максимке, который в квартире один.

Максимка умер. Когда я зашел в детскую, он выглядел худым, как ветка. И никакого пота. Похороны назначили через день. Когда гробик Максимки вынесли в подъезд, появились соседи. Хорошие бабулька с дедулькой, всегда здоровались и угощали пирогом с капустой. Бабулька запричитала и зарыдала, дедулька подошел ко мне.

– Это проклятие или что? – сказал он.

– Что?

– Да не знаю, как сказать, все сгорают, как спички, и вашенький сгорел. – сказал он, посмотрел на гробик. – Семья тут жила до вас. Лет десять назад заселились, вместе с нами, как только дом сдали в 1980-х. Мама, дочка, сын. Где их папаня был, я не знаю, никогда не появлялся. Они вроде неплохо жили, обустраивались, ребятишки быстро росли, к нам иногда заходили. У нас детей нет, не вышло, поэтому радовались. А потом через года так два один за одним померли. Говорили, рак крови какой-то. Ходили худые, потом уже перестали ходить. Моя бабка с матерью ихней говорила. Та спрашивала врачей, почему все трое заболели, лейкоз же не передается, как грипп? Им говорили, что наследственное. В конце уже лежали в больнице, в нашей заводской. Бабка моя предлагала отвары им, но все сами умные, ихняя мать говорила, что это все ерунда. Мать умерла последней, пережив дочу и сына. Года через два после дочки. Но померла она еще раньше, ходила уже тенью. Померла и квартира вам на радость освободилась. А получается теперь у нас – похоронный подъезд. Лучше бы свадьбы, а только похороны.

– Не знаю, – сказал я, плохо соображая, почти не вслушиваясь в его слова.

– Проклятие, проклятие.

Юля в черном платье обнимала гробик. Кирилл стоял рядом, совсем слабый, но упросил его выписать на прощание со старшим братом. Его анализы еще не пришли.

Кирильчика вернули в больницу, анализы тоже показали лейкоз. Юля больше не разговаривала. Я уже перестал крутить в голове одни и те же вопросы. Почему мы? Они же только начали жить? Если бы не это все, мы могли бы ценить жизнь? Почему я не могу помочь? Почему врачи не могут помочь – раз у нас самая лучшая медицина? Как мы всё это выдержим?

Дня через три после похорон я сидел в кресле, мысленно путешествуя по лабиринтам обоев на стене. Везде заходил в тупики. Уродливые ненужные коричневые обои. Я подошел к ним, подцепил уголок, потянул на себя. Обои легко отошли. Дернул еще, потом еще. Когда подцеплял следующий уголок, под ноготь попал кусок то ли побелки, то ли бетона. Пошла кровь. Я почувствовал ее металлический запах.

Настя почувствовала ее резкий металлический запах. Она была не в подвале придорожного кафе, а в незнакомой, бедно обставленной квартире. Посмотрела на руки – мужские, из пальца капает кровь. Подошла к окну, за ним находился неизвестный небольшой город, застроенный одинаковыми домами; много где виднелись производственные трубы.

Настя почувствовала покалывание в пальце, но еще больнее было где-то внутри нее самой – все сжималось от полной безысходности и омертвения. В комнате, помимо крови, пахло, будто тут варили несколько пятилитровых кастрюль черносмородинового варенья. Она поняла, что находилась в такой сильной и странной галлюцинации, каких они еще не фиксировали.

Где Кирилл? Макс? Джулия?

Настя вышла из комнаты с оторванными обоями и оказалась на кухне. Женщина в черном платье стояла за плитой, помешивая макароны.

– Привет.

Женщина повернулась.

– Я… Ты понимаешь, что это все нереально? – спросила Настя.

– Что?

– Все это вокруг.

– А, да. – сказала женщина в черном. – Такого быть просто не может. Я хочу проснуться. Хочу, чтобы Максимка сырников попросил. Или забыться уже совсем.

– Джулия? Макс? Кирилл? Так ты тоже чувствуешь, что мы попали в галлюцинацию? Назови номер нашей экспедиции.

– Что?

– Что?

– Экспедиции? Ты же не пил?

– Нет, нет.

– Ты о чем?

– Ты не помнишь? Мы исследователи Луча. Я – Настя.

Ты Джулия. Или Макс. Или Кирилл. Не знаю. Ты не чувствуешь?