Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга

Для меня прежней это было раннее время. Но тут уже вовсю кипела жизнь. Услышала я, что Глафира-старшая во дворе за что-то отчитывала Глафиру-младшую. А чуть поодаль наш конюх, он же кучер, вел лошадей на луг.

Я вернулась в комнату, причесалась и выглянула в то окно, что выходило на реку. Там снова был плот, только пока он еще стоял у берега. А рядом с ним был не только вчерашний мальчишка, но и какой-то старик.

Я вышла на улицу. Юшкова тут же отвернулась от Глашки и поклонилась мне.

— Завтракать изволите, барыня?

— Нет, чуть позже. Я бы хотела сходить к реке и посмотреть, как ловят жемчуг.

— А и то сходите! — одобрила она. — Там сейчас аккурат сам Ефим Ильич Коковин. А он первый у нас тут жемчуголов.

По тропинке, которую приметила еще накануне, я спустилась к реке. И старик, и мальчишка, увидев меня, тут же стянули шапки с голов. Но мое появление, кажется, их не обрадовало.

— Здравствуйте!

Они откликнулись, но всё еще поглядывали косо, исподлобья. Я отвлекала их от работы, и они ждали, когда я уйду. А я, напротив, подошла еще ближе.

— Я никогда не видела, как ловят жемчуг! — улыбнулась я. — Вы позволите мне на это посмотреть?

Парнишка хихикнул. Наверно, ему льстило, что он знает то, чего не знаю я. А старик отвесил ему подзатыльник и без особой радости сказал:

— Поглядите, что же. За погляд денег не берем.

Но мне хотелось не только посмотреть, но и понять. И когда я увидела у них в руках странные приспособления, то не удержалась от вопросов.

— Эта вот чурка осиновая с выжженой сердцевиной — водяная труба, — не слишком охотно принялся объяснять старик Коковин. — Через нее в воде раковины разглядеть можно. Без трубы-то на водя рябь да солнечные блики, разве что увидишь? А вода тут холодная, нырять не станешь.

— А вот это что? — указала я на странной формы палку.

— Это копье, которое у нас багинетом называют. Им раковины со дна достают.

Мне показалось это странным. Разве можно копьем раковину достать? Тут скорее щипцы бы подошли.

На сей раз старик довольно рассмеялся.

— Как в трубу-то раковину увидел, так багинет в воду надо спустить да конец его острый между створками вставить — раковина-то захлопнется да сама к багинету и прицепится. Смекаешь?

Я завороженно кивнула. Всё это казалось мне похожим на чудо.

— Странно, что на тех реках, на которых я прежде бывала, никто жемчуг не ловил.

Я никогда даже не слышала про то, что можно ловить жемчуг в реке. Думала, что он водится только в морских раковинах.

— Сёмга у вас, должно быть, не водится, потому и жемчуга нет. Семга несет жемчуг. Его искра в жабрах у рыбы зарождается. Три года рыба носит ее в море, потом в реку приходит и опускает ее в раковину раскрытую. Мы иной раз нарочно раковин больших насобираем да в те места, куда рыба любит заходить, их и пересаживаем. В других местах хлеб выращивают, а мы, вроде как, жемчуг. Немало, конечно, времени надо, чтобы в тех раковинах жемчуг вырос, может, и не увидим мы его, так что же, наши прадеды еще так делали, а значит, и нам надлежит.

— А много ли вы так жемчуга добываете?

Мне хотелось понять масштабы этого промысла. Стоило ли делать на него ставку? А еще было интересно, кому они потом этот жемчуг сдают.

Управляющий мне про это ничего не рассказал. Только про лес обмолвился. А может быть, как раз не на него рассчитывать-то нужно.

— Кабы всё легко было, барыня, так мы бы все тут уж давно миллионщиками стали. Жемчуга искать не рыжики в лесу собирать. Руки-то вон, видишь, какие? — хмыкнул Коковин, протягивая ко мне красные морщинистые руки.

— А меня с собой на плот возьмете? — вдруг спросила я.

Мне хотелось изучить весь процесс «от и до». Возможно, этот промысел не приносит большого дохода только потому, что он плохо организован. Да и добытые жемчужины ловцы наверняка сдают за бесценок кому-то из местных перекупщиков. А если самим отвозить их в Архангельск? А то и в Москву.

А если еще и продавать их не отдельными жемчужинами, а в виде готовых украшений? Или расшивать ими женские наряды?

В Архангельске я могла бы договориться с Дарьей Кондратьевной. Она же держит лавку по продаже великоустюгской черни. Может, она согласилась бы продавать и изделия из жемчуга?

А в Москве насчет их продажи мог бы договориться Платон Константинович.

Но после моего вопроса и старый, и малый посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— В платье, что ль, на плот-то пойдете?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я. — Вы только меня на промысел возьмите.

Мне не зазорно будет надеть и какие-нибудь брюки. Ведь граф прежде бывал здесь, и тут наверняка осталась его одежда.

Да, Алябьева осудит меня за это. Но если подстраиваться под ее правила, то можно сразу признавать себя банкротом.

— Ладно, барыня, коли не передумываете, так завтра в это же время приходите! — подумав, согласился старик.

Но по голосу его я поняла — он не сомневался, что я передумаю.

Глава 20. Ваза

За завтраком обстановка за столом ничуть не переменилась, и он прошел всё в том же молчании. Конечно, я могла завести разговор сама, и Алябьевой пришлось бы из вежливости мне ответить. Но я не хотела этого дела. Они не хотят со мной разговаривать? Ну, что же, пусть молчат. Но однажды им потребуются деньги на шляпки, булавки и новые платья, и тогда они поймут, что со мной лучше дружить.

А вот после завтрака случилось неприятное происшествие, которое еще больше отдалило меня от этой семьи.

Началось всё с того, что я услышала какой-то крик. Пошла на источник звука и обнаружила в музыкальной комнате Татьяну и Глашу-младшую. А между ними — разбитую вазу, которая прежде, кажется, стояла на подоконнике.

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

— Что тут произошло? — спросила я.

— Она, — тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, — разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

— Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

— Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? — возмутилась Кирсанова.

— Да что вы, барышня? Да вовсе нет! — Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

— Глаша, принеси метлу и совок! — велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

— Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?

Ее щеки стали пунцовыми, но сама она лишь еще более заносчиво вскинула голову.

— Как вы смеете верить какой-то служанке, а не мне?

На это и был расчет. Слово графской дочери против слова служанки.

— Может быть, потому что этому есть доказательства? — усмехнулась я. — Глаша мыла пол вон там! Вы видите мокрые половицы? С чего бы ей бросать свою работу и подходить к какой-то вазе? Тем более, что в этой комнате были еще и вы. А уж в вашем присутствии она бы и вовсе не посмела прикоснуться к такой дорогой и красивой вещи.