Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга

Мне было интересно, станет ли она отпираться и дальше. Но она, кажется, поняла, что я не поверю, и сменила тактику.

— Да тут вообще всё принадлежит мне! — в ее голосе появились истеричные нотки. — И эта ваза тоже! И я могла сделать с ней всё, что захочу!

Я могла бы возразить ей, что всё то, что тут было, принадлежало не только ей, но еще и мне, и ее младшей сестре. Но я решила не пускаться в такие юридические тонкости.

— Да, — согласилась я, — вы имели право сделать с этой вазой что угодно. Но зачем перекладывать свою вину на ни в чем неповинную девочку?

— Да какая вам разница? — закричала она. — Пусть Глашка просто всё тут уберет!

Да, именно это я и велела бы сделать маленькой служанке, если бы Татьяна вела себя по-другому. Но теперь мне хотелось преподать ей урок. И я спросила:

— А почему бы тебе не убрать всё это самой?

— Мне?! — она задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете такое говорить? Я — Татьяна Аркадьевна Кирсанова! А она — девка-чернавка, посудомойка! А вы равняете меня с ней!

Теперь ее глаза метали молнии. И она еще раз топнула ножкой, а потом выбежала из комнаты.

Да уж, скажи я ей, что все люди равны меж собой, и она посмотрит на меня как на сумасшедшую.

— Прошу прощения, барыня, я сейчас туточки приберуся! — забормотала вернувшаяся с метелкой Глаша. — Только не прогоняйте меня, ваше сиятельство! Мне без этой работы никак нельзя

Я кивнула и тоже вышла из комнаты. Можно было не сомневаться, что у этой истории с вазой будет продолжение. И я не ошиблась.

Примерно через час ко мне в комнату пожаловала Юлия Францевна. И на ее лице прямо-таки было написано возмущение.

— Как вы посмели отчитать мою внучку?

Она тоже, как и Татьяна, принципиально не называла меня ни по имени-отчеству, ни «ваше сиятельство». Не считала нужным выказывать мне хоть какое-то уважение. Наверно, думала, что меня это задевает.

— Я всего лишь сказала ей, что врать нехорошо.

— Она не лгала! — визгливо возразила Алябьева. — Вам следовало примерно наказать это девку! Я велю Клименту Прокопьевичу немедленно ее рассчитать!

Кажется, ей даже в голову не приходило, что от Глашиного жалованья, возможно, во многом зависело пропитание большой семьи. Она предпочитала не думать об этом. Зачем ей было утруждать себя такими подробностями из жизни слуг?

— Вы не сделаете этого! — холодно откликнулась я. — Это в своем доме в Архангельске вы можете распоряжаться слугами так, как пожелаете. А здесь предоставьте мне решать, кого нанять, а кого рассчитать!

За окном я услышала цокот копыт и, выглянув на улицу, увидела, что ко крыльцу подъехал управляющий.

Ну, что же, кажется, сейчас он расскажет мне о доходах и расхода этого имения.

Глава 21. Доходы и расходы

Мы разговаривали с Климентом Прокопьевичем всё в той же гостиной. Эта комната была единственной, в которой можно было кого-то принимать.

Шестаков вошел в дом с бумагами в руках, и теперь раскладывал толстые книги на столе. Он не выглядел довольным. Да оно и понятно. Работал себе спокойно безо всяких отчетов перед хозяином. Граф Кирсанов почти всё время проводил в Москве и наверняка верил всему, что писал ему здешний управляющий.

И даже если Климент Прокопьевич, в отличие от своего тамошнего собрата, и не обкрадывал хозяина, но и не сильно старался преумножить его состояние. Просто плыл по течению, надеясь, что барин что-нибудь придумает сам.

Я села за стол, и управляющий приступил к рассказу.

— Как я уже говорил вам, ваше сиятельство, имение это не из тучных. Земли к сельскому хозяйству пригодны мало. Хлеб родится жиденький, только на свои нужды, да и то в хороший год. Основной доход вот, — он тыкнул пальцем в числа на листе. — Лес. Сосна да ель. Сплавляем бревна потихоньку до Онеги. Но лес не бездонный, рубить надо с умом.

— А сколько земли тут принадлежит Кирсановым? — спросила я.

Шестаков поглядел на меня поверх очков и вздохнул:

— Боюсь, Екатерина Николаевна, вы плохо представляете себе состояние здешних дел. Оно и понятно. Из Москвы-то всё видится по-другому. Собственно, и сам Аркадий Павлович в состояние этих дел не сильно вникал. Прежде-то, как я понимаю, у его папеньки было поместье где-то в Ярославской губернии. Только там-то оно всё совсем по-другому.

— В Ярославской губернии? — переспросила я. — А что же с тем поместьем стало?

— Так продал его ихний батюшка Павел Андреевич, стало быть. Долгов было много, вот и продал. Георгий Андреевич, бывало, всё сокрушался, что брат его старший столь неразумно распорядился фамильным имением.

Значит, не только Аркадий Павлович был не слишком рачительным хозяином. Жаль, что он не в дядюшку пошел.

— Так и чем же отличается здешнее имение от имений в Ярославской и прочих губерниях, помимо того, что тут не было крепостных, о чём вы в прошлый раз уже рассказали?

— Да всем отличается, ваше сиятельство! Тут ведь не только крепостных, но и помещиков не было. Ибо все земли с давних пор казне принадлежат.

Он сделал паузу, давая мне возможность осмыслить то, что он сказал. Но это не помогло информации уложиться в моей голове. Ибо она была слишком шокирующей.

— Вы хотите сказать, что земли у нас тоже нет? — почти шепотом спросила я. — А как же лес?

Шестаков развел руками.

— Государственный, Екатерина Николаевна! Земля, на которой он находится, была взята Георгием Андреевичем в долгосрочное пользование. И на этом участке уже всё, что можно было продать, вырублено. А чтобы новые участки взять, деньги нужны. Да и цена на пользование сильно выросла. Это прежде, когда дядюшка вашего мужа лесопильным заводом в Онеге владел, он тут почти хозяином был и легко мог обо всём в самой столице договориться.

— В столице? — растерянно переспросила я. — Неужели по всякому важному вопросу он ездил отсюда в Москву?

— В Москву? — снова подивился Климент Прокопьевич. — Да почему же в Москву? Говорю же — в столицу.

Я почувствовала, как густая краска стыда заливает мои щеки.

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу! Вот уж действительно, как можно проколоться на мелочах!

И ведь я прекрасно знала, что с восемнадцатого века и до самой революции столицей России был Санкт-Петербург. А всё равно машинально подумала про Москву.

— Да-да, простите!

Теперь я уже не знала, что еще я могла спросить у управляющего. Потому что уже поняла — у поместья не было никаких доходов. Да и самого поместья тоже в общем-то не было. Был только некогда красивый особняк, стоящий на взятой в аренду у государства земле.

И как исправить эту ситуацию, я не знала.

— А вот это сумма расходов, — продолжил Шестаков. — Основная часть — жалованье мне, кухарке, девчонке Глашке да нашему конюху, который еще и кучер. Содержание дома опять же. Дрова для печей заготовить нужно? Нужно. Это же север, тут и летом печи топим. Крыша течет, весной латали. Сена, овса лошади купить нужно? Нужно. А продовольствие? Юлия Францевна с барышнями уж сколько месяцев тут живут.

Он называл всё новые и новые цифры, которые складывались в неприглядную картину. Дом, огромный, словно корабль-призрак, плыл по этим северным морям, и тоннаж его был непосилен для слабых доходных парусов.

— Так что баланс, ваше сиятельство, отрицательный, — Климент Прокопьевич перелистнул еще одну страницу и снова посмотрел на меня. — Третий год кряду. Проедаем, что есть.

Он замолчал, давая ей время впитать эту горечь. За окном прокричала ворона, и этот звук лишь усилил гнетущую атмосферу.

— Есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, ваше сиятельство?

Я покачала головой. Вопросы были, и много. Но ответов на них у Шестакова наверняка не было. И прежде, чем что-то предметно с ним обсуждать, мне нужно было посоветоваться с кем-то еще. С кем-то, кто знал эту ситуацию пусть и не изнутри, но достаточно хорошо, чтобы составить о ней свое мнение. А для этого нужно было завести знакомства в Онеге.