Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Предварительное заседание — двадцать девятого, — начал Ройтман. — Судья опытная, дама без сантиментов, нам это на руку: сантименты — оружие ответчика. Раздел тридцати пяти процентов «Драйв-Сервиса» заявлен, оценщика мы предложили своего. Теперь о неприятном. Наш депутат ищет контакт с супругой. Настойчиво ищет. За прошлую неделю — три захода. Сначала его юристы предложили мировое соглашение на условиях, которые я даже комментировать не стану, там вместо цифр — юмор. Потом он попытался выйти на Елену Викторовну через её сестру. Сестра оказалась женщиной твёрдой, послала. Простите, переадресовала. Третий заход меня заинтересовал профессионально: классная руководительница дочери получила просьбу «передать сообщение от папы». Педагог, к её чести, записку не взяла и сообщила нам.

— Он совсем берега потерял? Через школу ребёнка…

— Он их и не имел, Геннадий, берегов. Просто раньше течение несло его в удобную сторону. — Ройтман открыл ящик стола и достал тонкую папку. — И на десерт. Два звонка на номер Елены, оба после одиннадцати вечера, оба с неизвестного городского номера. Понятное дело, что он не дозвонился, но на автоответчик наговорил много. Голос его, экспертиза не понадобится, я его тембр уже наизусть выучил. Дикция подсказывает, что трезвость в тот вечер проиграла со счётом два ноль. Содержание — от «вернись, всё прощу» до обещаний, которые статья сто девятнадцатая описывает исчерпывающе. Елена Викторовна, умница, записи сразу же мне передала.

— Приобщите?

— Пока положу рядом с делом. Такие записи я называю приданым: лежит себе в сундуке и ждёт подходящего момента. Судья подобные вещи читает внимательнее исковых заявлений, но предъявлять их надо в правильную минуту, когда ответчик как раз закончит рассказывать, какой он примерный семьянин. Драматургия, Геннадий, в моей профессии решает не меньше, чем нормы права.

— А что по его флангам? Семён, Лосев?

— Фланги осыпаются по расписанию. Лосев сидит и сотрудничает, Семён под подпиской и нервничает, финансовую документацию «Драйв-Сервиса» прокуратура изучает третий месяц, и с каждым месяцем вопросы у неё делаются интереснее. Наш депутат сейчас похож на человека, который тушит четыре пожара двумя руками. Развод для него — пятый. — Ройтман побарабанил пальцами по папке. — С известной вам дамой, которая гостит под Тулой, кстати, всё тихо. Пусть тихо и остаётся: её выход на сцену не предусмотрен ни одним актом этой пьесы, я дал слово.

— Как она сама? Елена. Держится?

— Держится лучше, чем я ожидал. — Индиго вокруг Ройтмана потеплело на полтона. — Знаете, что она мне сказала после второго звонка? «Раньше я от его голоса каменела, а теперь слушаю и думаю: надо же, а голос-то обыкновенный». Женщина, которая начала слышать обыкновенность своего страха, уже наполовину свободна. Вторую половину оформим юридически.

Прощались мы в дверях кабинета, и напутствие Ройтман приберёг на порог — он вообще любил говорить главное, когда собеседник уже взялся за ручку двери.

— Про вторник, Геннадий. Я вам дам один совет, и отнеситесь к нему серьёзнее, чем к схеме. Схему исполнить просто, бумага стерпит. А вот вы — не бумага. — Он посмотрел на меня поверх очков. — На встрече будьте скучным.

— Скучным.

— Именно. Умных людей без предыстории, Геннадий, в природе не бывает. Бывают везучие, старательные, с хорошей памятью — какие угодно, только на умных ваш полковник насмотрелся за тридцать лет службы, и все они сидели напротив него с адвокатами. Стоит вам блеснуть — один раз, одной фразой, одной цифрой, взятой с потолка без калькулятора, — и он начнёт задавать себе вопрос, который нам не нужен: откуда. Поэтому прибедняйтесь. Мямлите. Считайте на телефоне то, что умеете считать в уме. Переспрашивайте термины, которые знаете лучше него. Ваша задача — чтобы после встречи он думал о вас с лёгким пренебрежением. Пренебрежение противника — это, если хотите, окоп: сидеть неудобно, зато не простреливается. Даже с учетом того, что вы уже знакомы. Простачок. Запомните это.

— Герман Аркадьевич, а вы точно юрист? Методичка у вас разведывательная.

— Я юрист с тридцатилетним стажем, Геннадий, а это и есть разведка, только с гонораром. — Он пожал мне руку. Сквозь сухую ладонь прошёл вкус крепкого чая с лимоном и, глубже, стальная нота азарта. — Идите. И передайте Дмитрию Андреевичу: пусть спит спокойно, его прямота нам ещё пригодится. В любой схеме должен быть один честный человек, иначе ей никто не поверит.

На улице я позвонил Лере. Она взяла после сразу же, на фоне шумел офис.

— Живой? Как наш Герман Аркадьевич?

— В отличной форме. Изобрёл вечный двигатель, теперь ищет, к чему приложить. Слушай, я тут в пятнадцати минутах от тебя. Заскочу на кофе? На двадцать минут, у меня потом дела в Серпухове.

— Заскакивай. Маша как раз купила новую банку того зернового, которым ты в прошлый раз восхищался из вежливости. Проверим твою вежливость на второй заход.

Я убрал телефон и пошёл к машине мимо витрин Тверской. Настроение стояло рабочее, ясное. По дороге я мысленно доложил сам себе итоги совещания, как когда-то докладывал совету директоров. Схема утверждена в трёх этажах, исполнитель определён, риски посчитаны, папка комплектуется, у Елены появилась дата и приданое в сундуке. Единственный пункт повестки, оставшийся открытым, назывался «вторник», и к нему прилагалась инструкция из одного слова: скучный.

Скучным я собирался стать с понедельника. Пятницу занимал Подольск с Толяном и бумагами, субботу — знакомство с Тамарой Андреевной, о котором я думал с опаской, недостойной взрослого мужчины с двумя биографиями. План на ближайший час выглядел скромнее некуда: кофе, поцелуй, двадцать минут разговора и трасса на юг.

Из всего этого списка без сбоев исполнились первые два пункта.

Глава 10

Офис Леры занимал третий этаж особняка на Большой Полянке — из тех московских домов, где за свежим евроремонтом честно проступает девятнадцатый век. Лепнина на потолке соседствовала со стеклянными перегородками, а мраморная лестница — с турникетом, который пищал на всех подряд с одинаковым недоверием.

Маша встретила меня у ресепшена с заговорщицким лицом.

— Геннадий, я купила то зерно! Помните, вы хвалили эфиопское? Сейчас сварю, у Валерии Сергеевны как раз окно двадцать минут между звонками.

Отступать было некуда. Эфиопское зерно я в прошлый раз похвалил из чистой дипломатии — на мой вкус, оно отдавало смородиной там, где кофе положено отдавать кофе. Через пять минут я сидел в Лерином кабинете с чашкой смородинового недоразумения и делал восхищённое лицо. Лера наблюдала за мной поверх очков для чтения.

— Ты его ненавидишь, — констатировала она.

— Я его уважаю. Как противника.

— Так и знала. В следующий раз Маша сварит тебе нормальный, из красной пачки, а эту эфиопию я отдам Инге. Она как раз всем рассказывает, что разбирается в моносортах. — Лера сняла очки и потёрла переносицу. У неё за спиной на мониторе висела таблица с красными ячейками. — Двадцать минут у меня, потом созвон с Ташкентом. Рассказывай как дела.

— Сначала твоё. — Я кивнул на монитор. — Что за красные ячейки? Ташкент шалит?

— Ташкент безупречен, шалит железная дорога. Два вагона с тканью встали в Казахстане на переоформлении, и у меня четыре клиента с открытыми датами. — Она махнула рукой. — Решаемо. Я уже нашла, кому позвонить, просто позвонить надо в правильном порядке, а правильный порядок стоит дороже неправильного. Логистика, Ген, — это на самом деле наука об очерёдности унижений.

— Записал. Буду цитировать Толяну.

Дальше я рассказал про новости от того самого Толяна: про пробный запуск мойки завтра, про Мишку с Димой, которые делят первую смену, про стапель, который едет к Грише и Сане. Про Ройтмана — в общих чертах: готовим сделку, есть противник, есть план. Лера слушала и кивала, а янтарь вокруг неё стоял домашний, тёплый, несмотря на красные ячейки за спиной. Я поймал себя на том, что прихожу в этот кабинет как на заправку: двадцать минут её голоса, и бак полон.