Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— Принимаю в обеих формулировках.

Суп, кстати, оказался съедобным и даже лучше: бордовый цвет ему шёл. Мы доели, перебрались в гостиную, и Лера ещё дважды возвращалась к теме — уже без допроса, с чистым любопытством: как устроен кошелёк, что такое сид-фраза, почему потерянные монеты пропадают навсегда. Отвечал я осторожно, по учебнику для чайников. Знания таксиста Петрова имели право быть глубокими ровно на одну прочитанную книжку.

Потом настала её очередь отчитываться, и я узнал новости с Полянки. очередная партия шла по графику, склад в Чехове переставал вмещать ткань, и Лера прикидывала второй. Про Ингу она сказала два предложения, оба ровным голосом: доступы урезаны до витрины, ведёт себя образцово. Ровный голос меня и насторожил.

— Образцово — это как?

— Это подозрительно, Ген. Раньше она в любую щель влезала с инициативой, а теперь сидит тихо и улыбается. Люди так себя ведут, когда уже нашли выход и досиживают до удобной даты. Володя присматривает, я жду. — Лера пожала плечами, и по янтарю прошла короткая стальная нитка. — Знаешь, чему меня научила эта история? Внезапной ревизии. Я теперь на всех смотрю и спрашиваю себя: а что я об этом человеке знаю сама, своими глазами, без чужих слов. Отрезвляющее упражнение, рекомендую.

— Упражнение хорошее, — согласился я и постарался, чтобы голос остался небрежным.

Про то, каким результатом закончится такая ревизия на мне, думать не хотелось. Я честно отложил эту мысль в ящик с надписью «позже» и придавил сверху чайником.

Внутри тем временем работали весы. Одним враньём стало меньше, и дышать сделалось ощутимо легче. Осталось главное враньё, несущая стена всей конструкции. Её так, за супом, не разберёшь: потянешь кирпич — сложится весь дом. Я смотрел, как Лера держит бокал, и думал, что когда-нибудь всё-таки потяну. Позже. Когда пойму, с какой стороны у этой стены дверь.

Телефон завибрировал в кармане ближе к одиннадцати. Ройтман писал в своём фирменном телеграфном стиле:

«Геннадий, среду отменяю, у меня внеплановый процесс, не спрашивайте. Четверг, 11:00, Тверская. По вашему семейному делу появились мысли, готовьте сорок минут и всю правду. И новость по Елене Д.: суд назначен, предварительное — двадцать девятого. Подробности лично. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды и убрал телефон. Лера, не оборачиваясь, спросила от окна:

— Судя по лицу, завтра у тебя опять интересный день?

— Четверг. Четверг обещает быть интереснее.

Как выяснилось позже, я угадал ровно наполовину. Интересного в четверге оказалось столько, что часть его я провёл в подвешенном состоянии. В прямом смысле слова.

Глава 9

Дорогу до Москвы я потратил на подготовку доклада. Излагать Ройтману историю тридцатилетней давности следовало плотно, без лирики: этот человек брал деньги за час и презирал воду в чужой речи так же искренне, как в собственной. Я разложил материал по узлам: девяносто седьмой год и заявление, пролежавшее в столе; сентябрьская операция федералов и газетный след; тридцать лет фальшивого долга, ну и нынешнее предложение Орлова и распределение ролей, при котором врать буду я, а отец останется честным. К Варшавке доклад был готов, отрепетирован и хронометрирован. Старые навыки не ржавеют: совет директоров я когда-то готовил примерно так же, только пробки были другие.

Четверг начался с борьбы за парковку. Тверская в одиннадцать утра свободных мест не держит принципиально, и я, сделав два круга по переулкам, втиснул «Кию» между «Геликом» и мятой «Газелью» с надписью «Доставка счастья». Сочетание показалось мне символичным: вся моя нынешняя жизнь парковалась примерно так же.

В приёмной Ройтмана секретарь кивнула мне как старому знакомому и указал на дверь: ждут.

Герман Аркадьевич встретил меня стоя, с чайником в руке. Ритуал у него был отработан до аптечной точности: два стакана в подстаканниках, лимон нарезан заранее, сахар кусковой, щипцы. Однажды я спросил, почему подстаканники. Он ответил, что стекло дисциплинирует: горячее нельзя хватать второпях, а в его профессии всё горячее нужно брать медленно.

— Итак, Геннадий. — Он разлил чай и сел напротив. Аура цвета индиго лежала вокруг него спокойными концентрическими кругами, как вода вокруг сваи. — Чувствительное семейное дело. Мой любимый жанр после нечувствительных. Рассказывайте с самого начала и, умоляю, без художественной обработки. Художественную обработку я потом сделаю сам.

Я рассказывал сорок минут.

Про инженера Романова с его цехом на двенадцать человек в девяносто седьмом году. Про бригаду Кабана, вишнёвую «девяносто девятую» и заявление, поданное числа двадцатого августа молодому майору с образцовым порядком на столе. Про сентябрь, когда ФСБ и СОБР вынесли всю группировку по федеральному оружейному делу, подготовленному втайне от местной милиции. Про газету «Подмосковные вести» с заголовком про кабанье стадо. Про коньяк, который майор Орлов не взял, и фразу «моё внимание запомните», на которой построил тридцатилетнюю ипотеку чужой благодарности. И про нынешнее предложение: оборотный заём под смешной процент, три совместных тендера, опцион на четверть «РомТеха» по дружеской оценке.

Ройтман не перебил ни разу. Я не знал, что он так умеет: обычно его реплики врезались в чужую речь через каждые два абзаца. Сейчас он сидел неподвижно, полуприкрыв глаза, и только палец постукивал по подстаканнику — беззвучно, по ободку. Индиго вокруг него медленно уплотнялось. К концу рассказа аура напоминала уже воду не вокруг сваи, а вокруг работающей турбины: снаружи гладко, внутри давление.

— Закончили? — спросил он, когда я замолчал.

— Закончил.

— Тогда один вопрос, прежде чем я начну говорить глупости, а вы начнёте их записывать. — Он снял очки и положил их на стол дужками вверх. — Чего вы хотите на выходе? Сформулируйте одним предложением. Без «хотелось бы» и без «посмотрим по ситуации». Одним. Предложением.

Формулировка у меня была готова со вчерашнего вечера, я обкатал её на симферопольской трассе до блеска.

— Хочу, чтобы Орлов вложился, получил на выходе ноль, а его деньги остались работать в «РомТехе». И чтобы юридически он сам был во всём виноват.

Ройтман надел очки обратно. За стёклами появилось выражение, которое я до этого видел у него один раз — когда он слушал запись пьяного Дроздова.

— Вот это, Геннадий, уже техническое задание. С техническим заданием я работать умею. — Он придвинул к себе жёлтый блокнот. — Записывайте и вы. Конструкция будет из трёх этажей, и на каждом этаже вашего Вадима Сергеевича будет ждать отдельный сюрприз. Прелесть в том, что все три этажа он оплатит сам и на каждый поднимется добровольно.

— Этаж первый: заём. — Ройтман начертил в блокноте прямоугольник и подписал его размашистым «Р». — Берём. Обязательно берём, Геннадий, и не вздумайте отговаривать Дмитрия Андреевича из гордости. Отказ от денег обидит вашего полковника сильнее пощёчины: он решит, что его не считают нужным, и полезет в дверь с ноги. Пусть лучше входит через ту дверь, которую мы ему нарисуем. Значит, берём заём. Под его смешной процент. Но.

Он поднял палец.

— Договор пишем мы. Целиком. Никаких залогов, никаких поручительств, никаких ковенантов — это такие милые пункты, по которым кредитор получает право вмешиваться в управление при «ухудшении показателей». Показатели, Геннадий, ухудшаются всегда, когда это нужно кредитору, уж поверьте старому человеку. Каждое великодушие Вадима Сергеевича фиксируем письменно и нотариально. Щедрость имеет юридическую ценность только в заверенном виде, всё остальное — устный жанр.

— Он согласится на договор без рычагов?

— Согласится, если рычаги ему предложат в другом месте. Смотрите этаж второй. — Рядом с первым прямоугольником появился второй, поменьше, с подписью «ООО». — Тендеры. Ни один из трёх тендеров не должен коснуться «РомТеха» напрямую. Создаём отдельное юридическое лицо. Оператор. Уставный капитал скромный, учредители — да хоть пополам с Орловым, пусть порадуется паритету. Вот туда — его административный ресурс, его связи, его аппетиты. «РомТех» входит в эту красоту субподрядчиком. По рыночным ценам, Геннадий, подчеркните два раза: по рыночным. Производство, допуски, репутация — всё это оператор арендует у Дмитрия Андреевича за нормальные деньги.