Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

— На концерт?

— Заметно, да? — Он покосился на меня в зеркало.

— Гитара выдаёт. Играешь или слушать едешь?

— Играю. — Собачка молнии замерла. — Первый раз за деньги. Ну, как за деньги… бар платит, если люди досидят до конца. Такая у них система мотивации.

— Жёстко. А люди — свои придут или чужие?

— В том и беда, что чужие. Своим я уже сто раз играл, свои хлопают из вежливости. А тут сидят незнакомые, пиво пьют, им вообще на меня… — Он оборвал сам себя и опять взялся за молнию.

Я вспомнил зал «Ленкома», семьсот эмоциональных фонов и себя, выжатого досуха. Потом вспомнил другое: как эти семьсот фонов полыхнули единым золотом на «Я тебя никогда не забуду». Толпа умеет давить. Она же умеет нести.

— Открою тебе штуку, которую понял на своей шкуре. — Я перестроился в правый ряд, чтобы не отвлекаться. — Зал хочет, чтобы у тебя получилось. Всегда. Люди пришли радоваться, у них вечер пятницы, пиво и надежда на хорошую музыку. Они болеют за тебя по умолчанию, понимаешь? Провалы им неинтересны, провал портит всем вечер. Так что там, в баре, сидит не комиссия. Там сидят твои болельщики, которые об этом пока не знают.

Парень думал. Зелёная каша булькала медленнее.

— А если рук не будет? Ну, тряска эта. У меня на прогонах пальцы дубеют.

— Первой ставь песню, которую можешь сыграть со сна, в темноте и в варежках. Не самую эффектную. Самую вбитую в пальцы. Руки согреются на знакомом, а голова тем временем поймёт, что никто не умер, и отпустит.

— Со сна и в варежках… — Он хмыкнул. — Есть такая. Я её года три играю, уже видеть не могу.

— Вот она и откроет. Заодно проверишь: если зал живой на заезженной вещи, значит, дальше можно всё.

Остаток дороги он расспрашивал, где я играю сам. Пришлось честно ответить, что пою в бане, аккомпанирует пар. У подъезда бара — вывеска мигала через букву — парень расплатился, вылез, потом наклонился к окну.

— А вы точно таксист?

— Я диагност, — сказал я. — Иди. Болельщики ждут.

Золото в его ауре к этому моменту стояло ровно, зелень ушла на дно. Заказ получился из лёгких, из тех, что по руке: способность взяла своё и даже не выставила счёта. Голова осталась ясная. Я развернулся на Бутовской развязке и поехал к Лере.

Дорога за город дала полчаса тишины, и тишину эту я потратил на инвентаризацию. День выдался двухэтажный. На первом этаже лежало утро с банковским приложением, где сошёлся до копейки филиппинский баланс. На втором — отцовский кабинет и фамилия Орлов, произнесённая вслух. Между этажами болталась моя собственная лестница: обещание, данное Лере над чёрной водой. Манильская история закончилась, отговорки кончились вместе с ней. Я поймал себя на том, что репетирую первую фразу, как парень с гитарой репетировал свою заезженную песню. Со сна, в темноте и в варежках. Смешно: переговоры с полковниками я был готов провести без подготовки, а разговор с женщиной, которая варит мне суп, требовал прогона.

Ворота посёлка узнали машину раньше охранника: створка поползла, когда я ещё тянулся к кнопке. У дома горело окно кухни, и за стеклом двигался силуэт с половником. Половник меня насторожил.

— Только не пугайся, — сказала Лера вместо приветствия, — я решила повторить том-ям. По памяти. У Розы он получался рыжий, а у меня почему-то бордовый. Думаю, это от характера повара зависит.

— Съедобный?

— Смотря что ты называешь съедобным. Острый он… как бы тебе объяснить. Помнишь силинг-лабуйо?

— Помню. Ты тогда полчаса разговаривал шёпотом.

— Ну вот примерно та же школа. — Она сняла кастрюлю с огня и посмотрела на меня внимательнее. Взгляд у неё переключился, как объектив: с бытового на рабочий. — Так. У тебя лицо человека с новостями. Хорошими или как обычно?

Аура у неё стояла тёплым янтарём, по краю бежала любопытная золотая рябь. Я вдохнул поглубже. Репетиций у меня не было, зато была ясность: тянуть больше некуда.

— Лер. Помнишь, на море я обещал: расскажу главное, когда манильская история закончится. Она закончилась. Во вторник, третьим переводом. Так что наливай свой бордовый суп, только обязательно лайм возьми — он остроту погасит и садись. Рассказывать буду.

Она выключила плиту. Разлила суп по тарелкам, достала вино и всё это молча, без единого вопроса. Умение не торопить собеседника я ценил в ней отдельно: в переговорных этим умением владеет один из двадцати.

— В девятом году, — начал я, — один гаражный умник рассказал мне про смешные интернет-деньги. Биткоин называются. Мужики ржали, крутили пальцем у виска. А я купил. На пять тысяч рублей, из чистого упрямства: бесит, когда ржут хором. Купил и забыл. — Вот тут я даже на секундочку не врал — их действительно купил, вот только Макс. — Ключи от кошелька убрал в надёжное место, и лежали они там больше десяти лет.

— Сколько? — тихо спросила Лера.

— Лежали — получается, что шестнадцать лет. Куплено было около пяти десятков монет, по цене они тогда шли дешевле чашки кофе.

Она отставила бокал. Я почти слышал, как у неё в голове щёлкает калькулятор, и калькулятор этот был быстрее моего.

— Гена. Пятьдесят биткоинов — это же…

— Это ангар, Лер. Плюс подушка на пару следующих лет. Я вывел только часть, нужно было схему прощупать. Вспомнил я про них год назад, а обналичил только сейчас, на Филиппинах. Потому и Манила. Потому и «скучные дела», с которых я возвращался серый.

— Так. — Она подняла ладонь. — Стоп. Дай я задам вопросы по порядку, иначе лопну. Почему нельзя было продать здесь? Есть же биржи, обменники, что там ещё у вас, гаражных инвесторов.

— Здесь у меня ИП и расчётный счёт в российском банке. Любое поступление с пометкой «крипта» — и привет, сто пятнадцатый федеральный закон. Счёт замораживают, начинаются письма счастья: подтвердите происхождение, обоснуйте экономический смысл. Полгода объяснительных без гарантии результата. Банку проще похоронить клиента, чем разбираться.

— Допустим. Биржа с верификацией?

— Паспорт у меня один, и светить его я не хочу. Есть люди, которым очень интересно, чем живёт таксист Петров. Появись в их поле зрения таксист Петров с десятью биткоинами — интерес вырос бы до нездорового. Мне лишнее внимание вредно, пойми правильно.

— Понимаю. — Она сказала это без улыбки. — Дальше. Налоги.

— Ройтман уже считает. Задекларирую как доход, заплачу и буду спать спокойно. Бумажный след я себе оставил: история покупки, выписки, договор, пусть и электронный. Если кто-то когда-то спросит, откуда деньги на ангар, у меня будет папка, а в папке порядок.

— Значит, схема серая, но с белой подкладкой. — Лера покрутила бокал за ножку. — А в Маниле? Только честно. Ты вернулся оттуда с таким лицом, что я несколько дней думала про худшее.

— В Маниле был обменщик, у обменщика были долги, а у долгов были коллекторы с местным колоритом. Один день вышел нервный. Подробности расскажу, когда сам перестану вздрагивать, ладно? Скажу главное: все обязательства передо мной исполнили до копейки. Там, знаешь ли, есть одна местная вещь — слово. И они им очень дорожат.

Она молчала долго, секунд двадцать. Янтарь ходил волнами, поверх него проступала прохладная лазурь, и на языке у меня стояла чистая вода пополам с мёдом. Интерфейс считал с нее явное облегчение.

— Значит, ангар — это биткоины, — подытожила она наконец. — А я всё гадала: почка или душа.

— Душа дороже. Её я приберёг.

— Смешно ему. — Лера отпила вина. — Так, слушай моё частное определение. Первое: спасибо, что сам. Ты не представляешь, насколько это меняет дело. Второе: больше никаких обменников в подворотнях, даже манильских, даже с людьми слова. В следующий раз — юристы, эскроу-счёт и я. У меня в банке целый отдел по внешнеэкономическим операциям, они скучные, занудные, и ровно за это им платят. Третье… — она прищурилась, — больше десяти лет держать такие деньги в носке и молчать. Ты чудовищно терпеливый человек, Петров. Это комплимент и жалоба одновременно.