Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Он усмехнулся в трубку, и усмешка получилась почти живая. Дальше отец слушал. Слушал долго, кивая пустой комнате, и по сапфиру поплыла свежая муть. Я понял без слов: Орлов предлагал встретиться. Скоро. Судя по темпу рокота — завтра.

«ВТОРНИК. РАНЬШЕ НИКАК», — карандаш скрипнул, я чуть не поставил восклицательный знак и стёр его в зародыше. Восклицательные знаки в переговорах выдают слабую позицию.

— Давайте так, Вадим Сергеевич. Вторник. Ко вторнику я и бумаги разгребу, и юристов дослушаю. Разговор-то у нас намечается не на пять минут, верно?.. Вот. А в понедельник я вам наберу, сверим место и время.

Рокот в трубке потеплел. Даже сквозь корпус телефона я почти различал интонацию радушного капкана.

— И вам всего доброго. Спасибо, что позвонили.

Романов положил телефон на стол экраном вниз и отодвинул от себя на полметра, как отодвигают тарелку с несвежим салатом. Потом провёл ладонью по лбу. Ладонь заблестела.

— Всё. — Он посмотрел на меня снизу вверх и в этом взгляде читался школьник у доски. — Гена, я на защите диплома так не потел. А там комиссия была семь человек, и все злые.

— Ты отработал хорошо. — Я забрал блокнот и вырвал исписанный лист. — Слушал, обещал подумать, ничего не решил. По учебнику.

— Я под конец чуть не ляпнул «спасибо за доверие». Рефлекс, понимаешь. Тридцать лет рефлексу.

— Заметил. У тебя на прощании голос дрогнул. — Я мелко порвал лист и выбросил его в урну. Бумажки с моим почерком в чужих кабинетах оставаться не должны. Даже в отцовских, потому что отцовский кабинет через неделю может оказаться проходным двором. — Ничего страшного. Рефлексы переучиваются. У меня один механик раньше на любой спор тянулся к монтировке, теперь тянется к калькулятору. Прогресс на лицо.

Шутка была средняя, но Романов хмыкнул, и муть в сапфире пошла на убыль. Полынь у меня на языке ослабла до дальнего послевкусия.

— Объясни мне одну вещь. — Он поднялся, прошёл к окну, отдёрнул жалюзи. Внизу по Профсоюзной тянулась вечерняя пробка. — Он ведь сам сказал: пара дней. Сам! И звонит через день. Это что, склероз у полковника?

— Это приём. Старый, простой и рабочий. Даёшь человеку срок, а потом приходишь раньше. Человек не готов, план у него сбит, домашние заготовки не дописаны. И он начинает торопиться. А торопливый собеседник соглашается на то, на что спокойный никогда бы не подписался. — Я пожал плечами. — Я видел, как этим приёмом ломают контракты на десятки миллионов. Дешёвый фокус, между прочим. Работает только на тех, кто играет один. — Сказал и осекся, но, похоже, Дмитрий не придал этому тонкому моменту особого внимания.

— А я не один. — Романов произнёс это ровно, без вопроса, и у самого дна сапфира шевельнулось тёплое, янтарное. Он помолчал и добавил другим тоном, уже деловым: — Ладно, стратег. Рассказывай, как мы этот вторник строим.

Строили мы его минут сорок.

Сначала рамка. Представление простое: Геннадий — давний знакомый, помогает по развитию, дела ведём не первый год. Слово «консультант» допустимо, слово «помощник» лучше: оно скучнее звучит и меньше весит. На вопрос, откуда я взялся, ответ один, короткий: давно дружим, я ему доверяю. Чем короче ответ, тем меньше в нём зацепок.

— А если он копнёт? — Романов записывал в блокнот своим инженерным почерком, ровным, как чертёжный шрифт. — Где познакомились, когда, при каких обстоятельствах. Он же дотошный.

— Копнёт обязательно. Уже копает, я думаю, прямо сейчас. Поэтому запомни главное правило вторника: ты никому ничего не объясняешь. Ты сообщаешь. Объяснения — жанр подчинённых, а ты владелец. Владелец говорит «так сложилось» и предлагает чаю.

— «Так сложилось». — Он попробовал фразу на изгиб, как пробуют проволоку. — Слушай, это же почти хамство.

— Это дистанция. Вежливая, без единого грубого слова. Люди его профессии такой язык понимают лучше русского.

Мы прогнали сцену дважды. На первом прогоне Романов завёл старую песню: «Понимаете, Вадим Сергеевич, я уже не в том возрасте, чтобы всё успевать, вот и приходится…» Я поднял руку.

— Стоп. Услышь себя. Ты сейчас извинялся за собственную фирму.

— Разве?

— «Приходится» — слово-извинение. Убираем. Скажи то же самое как факт: «Я разделил обязанности. Развитием этого направления сейчас занимается Геннадий». И пауза. Пауза — твой лучший юрист: работает бесплатно и никогда не проговаривается.

Второй прогон вышел лучше. Фразу про разделение обязанностей отец произнёс так, будто зачитывал параметры станка, и я мысленно поставил ему четвёрку. До пятёрки не хватало равнодушия в глазах, но равнодушие за один вечер не ставится, его годами наживают.

Пока он записывал, я разглядывал собственные заметки на полях памяти. Аналитик внутри уже завёл на Орлова полноценное досье и теперь листал его туда-сюда. Дано: бывший полковник, который тридцать лет живёт на проценты с чужой заслуги. Вывод первый: человек терпеливый, умеет ждать десятилетиями, значит, торопить его бессмысленно и опасно. Вывод второй: человек тщеславный, иначе не стал бы записывать в должники инженера с двенадцатью работягами, когда вокруг ходили добычи пожирнее. Тщеславие — это рычаг. Вывод третий, главный: он ни разу не соврал напрямую. «Работа у нас такая» — формально чистая фраза. Люди, которые так строят ложь, дорожат формальной чистотой больше, чем сутью, и ломаются ровно в тот момент, когда формальную чистоту у них отнимают. Папка с архивами девяносто седьмого года ударит именно туда.

— О чём задумался? — Романов оторвался от блокнота.

— О том, что твой Вадим Сергеевич за всю историю с Кабаном не произнёс ни одного лживого слова. Виртуоз. Врать без вранья — это, знаешь, отдельная квалификация.

— Утешил, спасибо. — Он покачал головой. — И вот с этим виртуозом ты собираешься за столом сидеть.

— Собираюсь. У виртуозов есть слабое место: они уверены, что в зале нет музыкантов. И последнее. — Я поднялся. — Во вторник заеду за тобой к десяти. До того — Орлову ни звонка, даже вежливого. Инициатива теперь наша, пусть полежит у нас. Трогать её не надо.

— А если он опять позвонит сам? Раньше вторника?

— Тогда ты знаешь, что делать. Улыбайся голосом. У тебя уже прилично выходит.

Уже в дверях я вспомнил про пакет, который возил с собой от самых Дубков. Пришлось вернуться к столу.

— Держи. Тебе передача.

Романов заглянул внутрь и вытащил трёхлитровую банку. Молоко за дорогу отстоялось, сверху лежал желтоватый палец сливок.

— Это что?

— Молоко. Настоящее, утреннее, из-под коровы по имени Зорька. От очень хорошей женщины. Она считает, что магазинное молоко — крашеная вода, а мужику в возрасте нужен кальций.

Он рассмеялся — первый раз за вечер по-настоящему — и проводил меня до лифта. Прощальное рукопожатие отдало на языке мёдом с горчинкой. Вкус человека, который боится и всё равно идёт.

На Профсоюзной вечерело. Я вырулил со двора «РомТеха», глянул на часы — начало седьмого — и по старой обязанности включил агрегатор. До Лериного посёлка час дороги, и ехать его пустым было бы расточительством сразу по двум статьям: по деньгам и по должностной инструкции, которую мне выкатила собственная голова. Способность требовала пассажиров, как двигатель требует масла. Проверять, что будет на сухом картере, я не собирался.

Заказ прилетел через минуту и лёг по маршруту почти идеально: от метро до Южного Бутова. У бордюра переминался парень лет девятнадцати с гитарным чехлом за спиной. Чехол был старый, с латкой на боку, зато ремень новенький, широкий.

Он сел, пристроил гитару между колен, буркнул «здрасте» и уставился в окно. Интерфейс развернул картинку сам: золотые искры азарта плясали поверх зеленоватой каши, и каша эта побулькивала. Вкус на языке стоял двойной — шампанское пополам с металлом. Тег висел честный: «ПАНИКА. ПРЕДСТАРТОВАЯ».

Половину Профсоюзной парень молчал и дёргал собачку молнии на чехле. Туда-сюда, туда-сюда. На третьем километре я не выдержал.