Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Лера молчала долго. Янтарь вокруг неё ходил медленными тёплыми волнами, и по краю его плыло что-то новое, глубокое — вкус на языке встал как у мёда, который дошёл до дна банки.

— «Главный мой человек», — повторила она наконец. — Так. Запомни, пожалуйста, эту формулировку, Петров, я буду на неё ссылаться в спорных ситуациях. — Она шмыгнула носом и немедленно взяла себя в руки. — Я рада за тебя. Нет, неправильно. Я счастлива за тебя, дурака туманного. Рассказывай про тётку. Всё рассказывай.

— Рассказываю. Только сначала одна деталь. Через две недели, в субботу, у Романовых снова пирог. Приглашена ты. Лично. Формулировка Тамары Андреевны, дословно: «Приводи свою Валерию, посмотрим, что за женщина». Потом она поправилась на «познакомимся», но мы оба поняли, что первая версия точнее.

— Смотрины. — Лера села прямо. — Мне устраивают смотрины. В моём возрасте. С моим уставным капиталом. — Она пыталась держать возмущённый тон, но уголки губ её выдавали. — Дресс-код? Что везти? Вина, наверное, нельзя, скажут — пьющая…

— Везти ничего, хвалить пирог. Меня инструктировали: хвалить конкретно, общих слов она не признаёт.

— Так. — Она развернулась ко мне всем корпусом, тоном экзаменатора. — Ну-ка. А сам-то? Пирог хвалил конкретно?

— Конкретнее некуда. Определил кагор в черносливе с одного куска.

— Врёшь.

— Чем хочешь клянусь. Тамара Андреевна выдала мне двойную порцию и звание диагноста. Считаю, аттестация пройдена.

— Кагор в черносливе. — Лера помолчала с уважением. — Я это записываю. Планка теперь конская, между прочим, спасибо тебе большое. Что она любит, кроме пирогов? Дай вводные, не будь эгоистом.

— Книги. Огромный стаж в библиотеке. И людей насквозь видит, я серьёзно: она меня за обедом дважды чуть не расколола.

— На чём?

— На культурном уровне. Пришлось прикидываться дурачком с аудиокнигами.

— Бедный ты мой. — В голосе у неё смешались смех и что-то потише, поглубже. — Вечно тебе приходится прикидываться проще, чем ты есть. Даже интересно, перед кем ты не прикидываешься.

— Перед Бароном, — честно ответил я. — И перед бабушкой.

— Завидую обоим. — Она сказала это легко, в шутку, но янтарь дрогнул, и сквозь него прошла тонкая стальная нитка.

Про себя я добавил к списку третью строчку. Сегодняшнюю. Вслух говорить не стал: некоторые записи делаются без объявления, иначе теряют силу.

Чай мы так и не допили.

Много позже, когда дом затих и камин остыл до редких оранжевых вздохов, я лежал в темноте, слушал её дыхание у своего плеча и чувствовал себя человеком, у которого за один вечер стало на одно враньё меньше и на одну семью больше. Про вторник я подумал уже вскользь, на самой кромке сна — про белую рубашку, про роль скучного помощника и про инструктора с Багам, который учил меня плавать с акулами: «Главное правило простое. Не будь похож на еду».

Завтра можно было отрепетировать. Сегодня я обнимал любимую женщину, и на сегодня это была единственная роль без всякой игры.

Глава 13

Романова я забрал в десять утра у проходной «РомТеха». Он вышел к шлагбауму раньше, чем я успел припарковаться: тёмно-серый костюм, спина прямая, как на вручении грамоты, портфель прижат к боку. Сапфир вокруг него ходил мелкой рябью, и на языке у меня стоял мёд с полынью — храбрится и стыдится того, что волнуется.

— Настрой боевой? — спросил я, когда он устроился на пассажирском и пристроил портфель на коленях.

— Как перед защитой диплома. Я в четыре утра проснулся и написал себе шпаргалку. Потом вспомнил, что ты запретил бумажки, и порвал. Потом выяснилось, что я помню её наизусть. Ложиться обратно смысла уже не было.

— Озвучь шпаргалку.

— «Так сложилось». «Геннадий ведёт у меня развитие». «Ответим через юристов». — Он загнул три пальца и посмотрел на четвёртый. — И личное, от Тамары: «Дыши, Дима». Она велела написать это на ладони. Я отказался. Взрослый человек всё-таки.

— Зря отказался. Тогда я добавлю пятый пункт: если чувствуешь, что тебя несёт, — бери стакан и пей. С полным ртом ещё никто ничего лишнего не ляпнул.

— А если я весь чай выпью за первые десять минут?

— Попросишь ещё. Хозяину приятно, гостю передышка. Чаепитие, Дмитрий, вообще лучший переговорный инструмент после паузы.

До Подольска ехали сорок минут, и в дороге я настраивал себя едва ли не тщательнее, чем отца. Роль скучного помощника жала мне в плечах, я чувствовал это заранее. Двадцать лет я входил в переговорные первым, говорил последним и забирал со стола всё, что на нём лежало. Сегодня полагалось сидеть вторым номером, смотреть в листочек и переспрашивать термины. Ройтман называл это «быть скучным». Я называл это упражнением против шерсти и утешал себя тем, что у хорошего актёра роль дурачка считается сложной.

— Слушай, Гена. — Романов смотрел в окно, на серую ленту шоссе. — А если он спросит что-то, чего мы не репетировали?

— Спросит обязательно. На это есть универсальный ответ: «Надо посчитать». Работает на любой вопрос, кроме вопроса о погоде. Запомни главное: мы никуда не торопимся и ничего не боимся. Мы пришли пить чай и слушать. Говорить буду я, а ты — хозяин, который устал и делегировал.

— Хозяин, который устал. — Он усмехнулся. — Знаешь, что смешно? Я ведь правда устал. Тридцать лет тащу завод и первый раз еду на переговоры, где нужно молчать. Ощущение, скажу тебе, курортное.

— Вот и держись за него. И ещё. Он будет показывать, что знает про нас больше, чем мы думаем. Про завод, про тебя и меня, не исключаю, что даже про Тамару. Это стандартный приём: выложить осведомлённость на стол и посмотреть, кто дёрнется. Не дёргайся. Кивай, будто так и надо. Человек, которого не удивляет слежка, сам становится немного загадкой.

— А тебя не удивляет?

— Меня удивляет, когда её нет. — Я перестроился в правый ряд, пропуская фуру.

Романов хмыкнул и замолчал до самого Подольска. Уже на въезде в промзону он вдруг сказал:

— Светлане на даче хорошо. Охрана докладывает: гуляет с коляской, вчера пекла что-то. Я к чему — ты спрашивал, не в тягость ли. Не в тягость. Дом стоял пустой, пусть хоть подышит.

Я кивнул и ничего не ответил. Про Светлану мы говорили редко и вполголоса даже наедине, и от этой его будничной заботы у меня в который раз потеплело где-то под рёбрами. Человек, простоявший сорок минут у чужого подъезда и не поднявшийся, теперь без единого вопроса отдал дом женщине, которую ни разу не видел. Люди умеют дозревать. Жаль, что счёт обычно идёт на десятилетия.

Офис «АвтоЛайна» занимал двухэтажное административное здание на краю подольской промзоны. Перед входом лежала свежая плитка, на флагштоке висело полотнище с логотипом, а газон вокруг парковки был подстрижен с армейской ровностью. Порядок здесь любили в его внешних проявлениях.

Внутри нас встретила секретарь — женщина за сорок, с гладким пучком и выправкой дежурной по этажу. По коридору второго этажа тянулись рамки с фотографиями: двенадцать сервисов, снятых с одного ракурса при одинаковом освещении. Я шёл вдоль этой галереи и думал, что примерно так вешают охотничьи трофеи. Двенадцать голов. Тринадцатая рамка в конце коридора висела пустой, и я очень постарался не принять это на свой счёт.

Кабинет у Орлова оказался просторный, с кожаной мебелью и картой Московской области во всю стену. По карте были рассыпаны флажки: двенадцать синих я опознал сразу, а десятка полтора серых расшифровке не поддавались. Сам хозяин вышел из-за стола навстречу — сухой и прямой, пиджак без галстука.

— Дмитрий Андреевич. Геннадий? — Рукопожатие у него было коротким и точным, как штамп в паспорте. Даже сейчас я не увидел в его ауре удивление по поводу моего нахождения тут. — Проходите, садитесь. Чай сейчас будет. Кофе не предлагаю: после шестидесяти это уже вопрос дисциплины, а не удовольствия.

Чай принесли в тонких стаканах с подстаканниками, как в поезде дальнего следования. Подстаканники были старые, советские, с космонавтами. У таких предметов всегда есть функция: они сообщают гостю, что хозяин ценит прошлое и умеет его использовать. Орлов был радушен, как капкан с бантиком, и я приказал себе не забывать про бантик ни на секунду.