Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

— Если мы их не отдадим, — парировал я, — мы умрём раньше. Потому что через неделю начнётся голод. Через месяц Игнат заберёт склады. Через два месяца Авинов придёт сюда и сожжёт Яр дотла, потому что мы просто мешаем ему.

Я встал, обошёл стол:

— Соль и рыба, лежащие в амбарах, — это мёртвые деньги. Они не кормят нас. Они гниют. Но если мы обменяем их на медь, железо, инструменты, они превратятся в судно. А судно откроет реку. Открытая река — это торговля, а торговля — это жизнь.

Никифор слушал, и я видел, как в его глазах загорается понимание. Он был управляющим. Он понимал логику денег, ресурсов, инвестиций.

— Ты хочешь пойти ва-банк, — сказал он медленно. — Поставить всё на эту… машину. Если она сработает — мы выиграем. Если нет — мы потеряем всё и умрём быстрее.

— Да, — кивнул я. — Ва-банк. Потому что другого выбора нет. Мы уже в проигрыше. Играть безопасно — значит медленно умереть. Рискнуть — значит получить шанс.

Анфим спросил:

— Если мы пойдём на этот безумный план, сколько времени тебе нужно, чтобы построить это судно?

Я подумал, прикинул.

«Найти материалы — неделя. Построить корпус — неделя. Собрать машину — неделя. Тесты — пара дней. Итого — месяц, если без задержек».

— Месяц, — ответил я.

Никифор выдохнул:

— Месяц. Как раз к сроку возврата долга. Если не успеем — Игнат заберёт всё, и строить будет не на что.

— Успеем, — сказал я уверенно.

Анфим посмотрел на меня долго. Потом на Кузьму. Потом на Никифора.

— Что скажете? — спросил он их. — Или я тут единственный дурак, который верит в паровые машины?

Кузьма медленно кивнул:

— Я… я не понимаю, как это работает. Но Мирон ещё ни разу не врал. Он сказал, что сдаст экзамен за три дня — сдал. Сказал, что получит Печать — получил. Если он говорит, что построит судно на пару — я верю. И помогу.

Никифор задумался. Потом усмехнулся:

— Я счетовод. Понимаю, что риск огромный. Но… но иначе — верная смерть. А у верной смерти прибыль нулевая. Так что я — за. Пусть это безумие, но хоть какое-то действие.

Анфим кивнул. Встал. Протянул мне руку:

— Хорошо. Пускаем в ход все ресурсы, что есть. Соль, рыба, лес, люди, деньги — всё твоё. Ты главный. Ты решаешь. Но если через месяц ничего не выйдет… мы уходим в леса, пока не поздно.

Я пожал его руку:

— Через месяц у нас будет судно. И мы прорвём блокаду. Обещаю.

Анфим посмотрел мне в глаза, ища в них сомнение. Не нашёл.

— Ладно, — сказал он. — Начинаем завтра же. С рассвета. Что нужно в первую очередь?

Я подумал:

— Мне нужен военный совет. Собери всех: Егорку, Артель, мастеров. Завтра вечером я объясню план. Распределю задачи. И мы начнём.

Анфим кивнул:

— Будет сделано.

Он вышел. Никифор последовал за ним, бормоча себе под нос что-то про «безумцев и паровые машины».

Я остался с Кузьмой.

Он сидел, глядя на стол, на схемы, которые я набросал углём.

— Мирон, — сказал он тихо. — Я правда не понимаю, как это работает. Пар толкает поршень… почему? Как? Это колдовство?

— Не колдовство, — ответил я. — Физика. Когда вода кипит, она превращается в пар. Пар занимает больше места, чем вода. В тысячу раз больше. Он расширяется. Если запереть его в замкнутом пространстве — он давит на стенки. Очень сильно. Мы используем это давление, чтобы толкнуть поршень. А поршень передаёт движение колёсам.

Кузьма слушал, морща лоб:

— Это… это звучит просто. Слишком просто. Почему тогда никто раньше не делал?

— Делали, — ответил я. — Просто не здесь. В другом месте. В другое время. Я… я помню это. Как будто видел.

Кузьма посмотрел на меня чуть испуганно:

— Ты странный, Мирон. Иногда ты говоришь так, будто прожил две жизни. Как будто знаешь то, чего не должен знать.

Я не ответил. Просто смотрел на него.

Кузьма вздохнул:

— Ладно. Неважно. Главное — ты веришь, что это сработает. А я верю в тебя. Значит, попробуем.

Он встал, потянулся:

— Спать пойду. Завтра, похоже, начнётся ад. Нужны силы.

Он вышел.

Я остался один.

Сидел за столом, глядя на угольные схемы.

Паровая машина. XV век. Средневековье. Нет литья, нет стали, нет станков.

«Это безумие. Но это единственный шанс».

Глеб построил бы. Он знает принцип. Он видел чертежи, учебники, музеи. Но Глеб мёртв. Остался только я. Мирон. Шестнадцатилетний парень с воспоминаниями взрослого. И мне нужно построить то, что не должно существовать ещё триста лет.

Я закрыл глаза.

Завтра начинается война. Не с мечами. С молотками, горнами и отчаянием. Либо мы построим чудо, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.

Глава 18

В избу Анфима набились люди. Я насчитал одиннадцать человек, помимо себя, Кузьмы и хозяина дома. Все мужчины, все старше тридцати, все с жёсткими лицами и мозолистыми руками. Рыбаки, плотники, кузнецы — костяк Артели.

Воздух был густым от дыма лучин и запаха немытых тел. Тесно. Душно. Напряжённо.

Они смотрели на меня с недоверием.

Я стоял спиной к стене, лицом к толпе. Анфим — справа от меня, Никифор —слева, Кузьма — у двери.

Ефимка стоял в первом ряду — руки скрещены на груди, лицо насмешливое. Рядом с ним — старый Серафим, мастер-плотник, седая борода до пояса, руки как лопаты. Чуть дальше — братья-кузнецы, Данила и Тихон, оба широкоплечие и хмурые.

Все ждали.

Анфим встал, стукнул кулаком по столу:

— Тихо! Слушайте. Мирон Заречный вернулся из Школы. С Печатью Ловца. Он видел форт на Узком Горле. Он знает, что нам делать. Слово ему.

Он сел. Все взгляды на меня.

Я не спешил. Дал паузе повиснуть. Осмотрел лица. Читал их.

Ефимка — нетерпеливый, агрессивный, хочет действия. Серафим — скептичный, видел многое, не верит обещаниям. Братья-кузнецы — практичные, им нужны конкретные задачи, а не разговоры.

«Толпа разношёрстная. Их нужно объединить. Дать общего врага и общую цель. Иначе развалятся на фракции, начнут спорить».

Я начал спокойно, без эмоций:

— Вы все знаете, как обстоит дело. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Боны из брёвен и цепей. Тридцать наёмников в доспехах. Пошлина — двадцать рублей за проход. Река мертва, торговля остановлена, запасы кончаются. Через неделю начнётся голод.

Кто-то в толпе выругался тихо. Остальные молчали, но лица темнели.

— Вопрос простой, — продолжил я. — Что делать? Как выжить?

Ефимка не выдержал. Шагнул вперёд:

— Я говорил! Мы собираем всех мужиков, берём топоры, идём ночью, вырезаем этих псов! Сжигаем форт, рубим боны — и свободны!

Несколько голосов поддержали его:

— Верно! Бить надо!

— Чего ждать? Пока сдохнем?

Я дал им выговориться, потом поднял руку. Жест был плавным и спокойным, но все замолчали.

— Ефимка прав, — сказал я. — Частично. Бить надо. Но не так, как он предлагает.

Ефимка нахмурился:

— Что значит «не так»? Ты против?

— Я против самоубийства, — ответил я жёстко. — Слушай внимательно. Допустим, мы идём на форт ночью. Сорок мужиков с топорами против тридцати головорезов-наемников в доспехах. Мы их застигнем врасплох, перебьём половину, остальные разбегутся. Победа. Да?

Ефимка кивнул:

— Да.

— Нет, — я покачал головой. — Потому что это не победа. Это передышка. Авинов узнает через два дня. Он пришлёт новый отряд. Больше. Сильнее. Они построят новый форт, натянут новые боны. И мы снова заперты. Только теперь у нас не сорок мужиков, а тридцать. Десятерых мы потеряем в бою.

Я обвёл взглядом толпу:

— А что дальше? Мы штурмуем снова? Теряем ещё десятерых? Потом ещё? Авинов богаче нас. У него золота — горы. Он может нанимать людей сколько угодно. А у нас людей нет. Каждый мужик на счёту. Мы не можем воевать вдолгую. Мы проиграем войну на истощение.

Ефимка сжал челюсти:

— Тогда что? Сдаться? Платить ему двадцать рублей за каждый рейс?

— Нет, — ответил я. — Мы сделаем так, чтобы его задумка стала бесполезной.