Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

Ефимка усмехнулся:

— Мирон, ты говоришь как воевода перед битвой.

— Потому что это битва, — ответил я. — Только сражаемся мы не мечами. Мы сражаемся молотками, пилами и потом. И либо мы выиграем, либо умрём.

Анфим встал, положил руку мне на плечо:

— Все слышали. Завтра с рассвета начинаем. Расходитесь. Спите. Набирайтесь сил. Месяц будет тяжёлым.

Люди начали расходиться. Медленно, переговариваясь.

Ефимка подошёл ко мне, протянул руку:

— Мирон, я не верю в твою паровую машину. Но я верю в твою злость. Ты хочешь победить так же сильно, как я. Значит, есть шанс. Я с тобой.

Я пожал его руку:

— Спасибо.

Он ушёл.

Серафим подошёл следующим:

— Мирон, я видел много безумных планов. Но твой — самый безумный. И знаешь что? Может, поэтому он сработает. Безумие — единственное, чего не ожидает враг.

Он тоже ушёл.

Остались трое: я, Кузьма, Анфим.

Анфим вздохнул и облегчением и плюхнулся на лавку.

— Мирон… ты правда веришь, что это возможно?

— Да, — ответил я без колебаний.

— Даже если не веришь, — добавил Кузьма тихо, — лучше умереть, пытаясь построить чудо, чем сидеть и ждать, пока голод доконает.

Анфим кивнул:

— Мудрые слова. Хорошо. Вы двое — мозг и руки этого дела. Не подведите.

Он вышел. Мы остались вдвоём.

Кузьма посмотрел на меня:

— Мирон… я правда не понимаю, как это работает. Но я построю. Что скажешь — построю. Даже если не понимаю.

— Я объясню, — пообещал я. — Покажу чертежи. Ты поймёшь. Ты инженер. У тебя получится.

Кузьма кивнул. Потом усмехнулся:

— Знаешь, что забавно? Еще совсем недавно мы радовались Печатям. Думали — вот оно, началась новая жизнь. А началась война.

— Печати дали нам силу, чтобы защитить это право.

Я посмотрел в окно. Темнота. Тишина.

Завтра начинается месяц ада. Строительство невозможного. Гонка со временем, голодом и смертью. Либо мы построим паровое судно, либо умрём, пытаясь. Третьего не дано.

Глава 19

Я проснулся от колокола — резкого, требовательного звона, который разносился над деревней, поднимая людей на работу. Он встал, плеснул в лицо ледяной водой из ковша, оделся быстро, не думая.

Снаружи уже собирались мужики — человек двадцать, сонные, хмурые, с инструментами в руках. Топоры, пилы, багры, канаты. Никто не говорил. Только кашляли, сплёвывали, переминались с ноги на ногу.

Серафим стоял впереди — старый плотник, с бородой до пояса и руками как лопаты. Увидев меня, кивнул:

— Мирон, люди собрались. Идём за «Толстухой»?

— Идём, — кивнул я.

Они двинулись вдоль берега — молчаливой, угрюмой колонной. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: это не обычная работа. Это последний шанс.

Дальний затон находился в получасе ходьбы от деревни — там, где река делала крутой изгиб и образовывала тихую заводь, заросшую камышом и ивняком. Место забытое, заброшенное. Сюда свозили старые лодки, которые жалко было сжечь, но и чинить не имело смысла.

Кладбище кораблей.

Я шёл следом за Серафимом, раздвигая густые заросли камыша. Ноги увязали в илистой жиже, запах тины бил в нос. Комары вились тучами, жужжали, кусали.

— Вот здесь, — Серафим остановился, указал рукой вперёд.

Я вышел на открытое место и увидел.

Посреди заводи, полузатопленная, наклонившаяся на правый бок, лежала «Толстуха».

Старая грузовая баржа-плоскодонка. Огромная — метров двадцать в длину, шесть в ширину. Когда-то она возила зерно, лес, соль. Но это было давно. Очень давно.

Сейчас она выглядела как труп.

Борта серые от времени, дерево потемнело, местами почернело от гнили. Палуба завалена мусором — старыми вёслами, обрывками сетей, птичьим помётом. На мачте, сломанной пополам, висели остатки паруса — рваная, прогнившая тряпка.

Вода заполнила трюм наполовину. Баржа сидела на мели, накренившись, как пьяная.

Один из мужиков, молодой парень с редкой бородкой, присвистнул:

— Вот это гроб! Мирон, ты правда хочешь это чинить?

Я не ответил. Подошёл к самой воде, вошёл по колено, добрался до борта. Положил руку на древесину. Провёл ладонью по серой, шершавой поверхности. Дерево было твёрдым. Не крошилось. Не проваливалось под пальцами.

«Дуб. Старый, выдержанный. Гниль — только снаружи, поверхностная. Внутри он крепкий».

Глеб оценивал профессионально: «Это хорошая баржа. Её строили на века, не на сезон. Шпангоуты из цельного дерева, киль массивный. Если очистить гниль, законопатить швы, усилить слабые места — она выдержит. Она была создана возить тяжёлые грузы. Наша машина — просто ещё один груз».

— Серафим, — позвал я. — Иди сюда.

Старый плотник подошёл, зашёл в воду, встал рядом.

— Осматривай, — сказал я. — Профессионально. Мне нужно знать: можно её спасти или нет?

Серафим кивнул молча. Достал нож, начал простукивать борта, ковырять дерево, проверять на прочность.

Он работал молча, методично. Обошёл всю баржу по периметру — насколько позволяли вода и ил. Залез внутрь, спустился в трюм по шатающейся лестнице.

Я ждал на берегу. Остальные мужики тоже молчали, смотрели.

Наконец Серафим вылез обратно. Весь в грязи, мокрый, но лицо задумчивое.

Подошёл ко мне, вытер руки о штаны:

— Страшная снаружи. Но костяк крепкий.

— Объясни, — попросил я.

Серафим кивнул:

— Шпангоуты — это рёбра судна, поперечные балки — все целые. Дубовые, толстые. Гниль их не взяла. Киль — основа, днище — тоже цел. Он лежит на иле, но не сломан, не треснут. Обшивка — доски бортов — местами прогнила, но не критично. Можно заменить худые доски, остальные оставить.

Он почесал бороду:

— Проблема — швы. Старая пакля вылезла, просачивается вода. Нужно всё выковырять, заново проконопатить паклей и смолой. Это долго, но выполнимо.

— Сколько времени? — спросил я.

Серафим подумал:

— Если работать без остановки, человек двадцать… неделя на очистку и ремонт основы. Ещё неделя на усиление и обшивку. Итого — две недели. Может, чуть больше, если найдём сложности внутри.

Я кивнул:

— Хорошо. Начинаем. Первое — вытаскиваем её на берег. Осушаем. Потом чистим, чиним. Что нужно?

Серафим оглядел баржу:

— Канаты. Толстые, прочные. Блоки, чтобы тянуть. Брёвна под днище, чтобы катить. И людей. Много людей. Эта махина тяжёлая как чёрт.

— Людей найду, остальное тоже, — пообещал я. — За работу!

Следующие два часа были адом.

Мы стояли по пояс в холодной, вонючей воде, закрепляя канаты под днищем баржи. Ил засасывал ноги, комары жрали живьём, солнце припекало.

Серафим командовал — коротко, жёстко:

— Канат под нос! Плотнее! Завязать морским узлом, а не бабьим!

— Брёвна под киль! Подсунуть глубже! Чтоб каталась, а не скребла дно!

— Блок на дерево! Нет, не на эту берёзу, она сломается! На дуб! Вон тот, толстый!

Я работал наравне со всеми. Таскал брёвна, вязал узлы, тянул канаты. Руки горели — старые раны от вёсел ещё не зажили полностью, но я не обращал внимания.

Кузьма тоже был здесь — худой, жилистый, весь в грязи по уши. Он, хоть и не плотник, но тоже мог таскать тяжести и держать канат.

Наконец Серафим крикнул:

— Готово! Все на канат! По моей команде — взяли!

Двадцать мужиков выстроились в линию, схватились за толстый пеньковый канат, натянутый через блок.

— Раз! Два! Три! Тянем!

Все навалились разом. Канат натянулся, заскрипел. Блок заскрежетал.

Баржа дёрнулась, но не сдвинулась.

— Ещё! — рявкнул Серафим. — тяните, мужики!

Они тянули, упираясь ногами в землю, наваливаясь всем весом.

Медленно, со страшным скрежетом и стоном дерева, баржа начала ползти.

Сантиметр. Ещё сантиметр. Ещё.

Брёвна под днищем катились, грязь хлюпала, вода выплёскивалась из трюма.

— Держать! Не бросать! — кричал Серафим. — Ещё десять саженей! Давай!

Руки горели огнём, спина, казалось, вот-вот сломается. Ноги у всех подкашивались. Но никто не отпускал.