Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

Я слушал, чувствуя, как внутри холодеет.

— Свернуть из медного листа? — продолжал Кузьма. — Хорошо. Берём железную полосу, раскаляем добела в горне и свариваем в кольцо, кузнечной сваркой, внахлёст. Но как ты сделаешь, чтобы пар не выходил? Пар найдёт любую щель. Он злой, он давит. Если паять обычным оловом — расплавится от жара. Если клепать — дырки от заклёпок будут свистеть паром, как дырявый чайник.

Данила кивнул, затянулся трубкой:

— Парень прав. Я кузнец тридцать лет. Я не могу сварить кузнечной сваркой два листа железа так, чтоб воду держало герметично. Не то что пар под напором. Мы умеем ковать, гнуть, клепать. Но не сплавлять в одно целое. Может, литейщики в больших городах так умеют, а может, и нет.

Кузьма продолжал безжалостно:

— Ладно, допустим, ты как-то сделал свой цилиндр. Медный, герметичный, круглый. Дальше — поршень. Ты говоришь: «Дерево, обтянутое кожей». Хорошо. Но поршень должен ходить в цилиндре плотно. Очень плотно. Чтобы пар не просачивался по бокам. Но при этом не застревать. Не скрипеть. Не заклинивать.

Он посмотрел мне в глаза:

— Как ты сделаешь это? Мы будем вырезать ножами. Криво, неровно. Кожа разбухнет от пара, закроет щели — может быть. Или пригорит и задубеет, превратившись в камень. Или сгниёт от постоянной влаги и жара. Кто знает?

Я молчал. Горло пересохло.

Глеб внутри шептал: «Он прав. Ты не учёл этого. Ты помнишь принцип, но не технологию. В музеях ты видел готовые машины — отполированные, восстановленные. Ты не видел, как их делали, какими инструментами, какими методами. Ты не инженер-практик, ты теоретик».

Кузьма не останавливался. Он перешёл к следующей проблеме:

— Котёл. Ты хочешь запереть кипящий пар в бочку. Мирон, пар — это сила. Огромная сила. Ты сам говорил: «Сильнее десяти мужиков». Если мы соберём котёл из медных листов, спаяем швы, стянем обручами — пар найдёт слабое место. Выбьет дно. Разнесёт клёпки. Разорвёт швы.

Он наклонился ближе, голос стал тише, серьёзнее:

— Мы просто сваримся заживо, Мирон. Котёл взорвётся посреди реки, под обстрелом наёмников. Кипяток и пар ошпарят нас. Спасаясь от ожогов, мы выпрыгнуть за борт — и в воде расстреляют. Или мы утонем. Этот пар нас погубит.

Данила добавил:

— Я видел, как взрывается плохо сделанный котёл. У пивовара в соседней деревне. Пытался гнать пиво в закупоренной бочке, чтоб быстрее бродило. Бочка не выдержала. Разнесло в щепки. Стена сарая рухнула. Пивовар потерял руку. Живой остался только потому, что стоял сбоку, а не прямо перед бочкой.

Он посмотрел на меня:

— И это было пиво, барин. Брожение. Слабое давление. А ты говоришь про кипящий пар. Это в десять раз злее. Мы не выдержим.

Я сжал кулаки. Какой же я идиот! Они правы. Я не подумал о деталях. О том, как именно сделать цилиндр идеально круглым без станков. Как спаять швы герметично без специальных припоев и флюсов. Как рассчитать прочность котла без знания сопромата и предела текучести материалов'.

Катера, которыми пользовался Глеб, делали на заводах. С ЧПУ-станками, промышленными сварочными аппаратами, компьютерным моделированием прочности. Там каждая деталь выходила из станка идеальной, до микрона точной. А здесь? Здесь молоток, наковальня, нож и пила. Инструменты каменного века для технологии будущего.

Кузьма видел отчаяние на моем лице. И добил последним аргументом — просто констатируя факт:

— Мирон, я не говорю, что это невозможно. Я говорю, что мы не можем это сделать. Здесь. Сейчас. С этими инструментами. Может, в большом городе, в царской мастерской, где работают лучшие литейщики и механики — может, они смогли бы. За год. За два. С десятком неудачных попыток, со взрывами и смертями.

Он отбросил уголь в сторону:

— Но у нас нет года. У нас месяц. И нет мастеров-литейщиков. Есть я — механик-самоучка, который делал лебёдки и вороты. И Данила — кузнец, который кует подковы и косы. Мы не потянем такую машину, Мирон.

Тишина. Тяжёлая, давящая, безнадёжная.

Я стоял, глядя на чертёж. Угольные линии вдруг показались мне детским рисунком. Наивным. Глупым.

Глеб шептал холодно: «Это конец. План рухнул. Без машины нет судна. Без судна нет прорыва. Ты проиграл, Мирон. Проиграл, даже не начав».

Я закрыл глаза. Руки дрожали. Что теперь? Сказать людям: «Извините, я ошибся. Паровая машина невозможна. Бегите в леса, спасайтесь как можете»? Сорок семей. Старики, дети, женщины. Они поверили. Они работают. Серафим чинит баржу. Никифор занимается солью. Ефимка готовит телеги. Все заняты, потому что я сказал, что это сработает. Получается, я им соврал?

Я посмотрел на Кузьму:

— Ты прав. Всё, что ты сказал — правда. Мы не можем сделать это так, как я нарисовал.

Кузьма кивнул грустно:

— Извини, Мирон. Я хотел бы сказать по-другому. Но я не могу врать. Не в этом.

Я вздохнул и сказал:

— Но я не сдамся.

Кузьма и Данила посмотрели удивлённо.

— Ты говоришь: мы не можем сделать это так, — продолжил я, ткнув пальцем в чертёж. — Хорошо. Значит, мы сделаем по-другому. Проще. Грубее. Не идеально, а достаточно.

Кузьма нахмурился:

— Что ты имеешь в виду?

Я начал думать вслух — быстро, лихорадочно:

— Цилиндр. Ты говоришь: невозможно сделать идеально круглым, гладким, герметичным. Хорошо. Тогда мы не будем делать один большой цилиндр. Сделаем несколько маленьких. Много маленьких. Проще обработать. Проще законопатить.

Данила поднял бровь:

— Несколько? Как это поможет?

— Один цилиндр даёт мало силы, а пять цилиндров дадут в пять раз больше, — объяснил я. — Мы соединим их вместе. Все толкают один кривошип. Вместе создают достаточную мощность.

Кузьма задумался:

— Это… это может сработать. Маленькие цилиндры проще сделать. Но их нужно много. И все должны работать одновременно, разом. Это сложно.

— Сложно, но возможно, — настаивал я. — Дальше. Котёл. Ты говоришь: один большой котёл взорвётся. Хорошо. Делаем несколько маленьких. Как перегонные кубы у винокуров. Они не взрываются, потому что маленькие, толстостенные. Мы возьмём их кубы — целиком или в виде лома — и используем как котлы. Много маленьких котлов безопаснее одного большого.

Данила подумал и кивнул:

— Это разумно. Маленькая бочка выдержит давление лучше, чем большая.

Кузьма посмотрел на меня с интересом:

— Ты меняешь конструкцию на ходу? Вместо одной большой машины — много маленьких, работающих вместе? Это… это умно. Грубо, но может сработать.

Я почувствовал, как внутри разгорается огонёк надежды:

— Именно. Мы не делаем совершенную машину. Мы делаем работающую. Пусть кривая, пусть страшная, пусть опасная. Но если она проработает один рейс — туда и обратно — этого достаточно. Нам не нужна вечная машина. Достаточно одноразовой. Камикадзе.

Данила хмыкнул:

— Камика… что? Что это?

— Неважно, — отмахнулся я. — Мы строим машину на один бой. Она должна довезти нас до Узкого Горла, прорвать боны, вернуться обратно. Если после этого она развалится — пусть. Главное — выполнить задачу.

Кузьма медленно кивнул:

— Одноразовая машина. Проще строить. Не нужна долговечность. Только прочность на один рейс.

Он посмотрел на чертёж снова — уже другими глазами:

— Мирон… это может сработать. Но нам всё равно нужна медь. Много меди. Для маленьких котлов, для цилиндров, для труб. Без неё даже грубую машину не соберём.

Я кивнул:

— Поэтому сегодня мы едем в Сухой Овраг. За медью. За перегонными кубами. Целыми или ломом — неважно. Главное — привезти металл.

Данила встал, постучал трубкой о ладонь, высыпая пепел:

— Хорошо, Мирон. Ты не сдался. Это уже что-то. Если привезёшь медь — я выкую обручи, рычаги, всё что нужно. Кузьма соберёт. Попробуем.

Кузьма тоже встал:

— Я с тобой. Поехали за медью. И пусть Пахом согласится. Потому что без меди даже безумный план невозможен.

Я свернул чертёж и сунул за пазуху.