Водный барон. Том 3 (СИ) - Лобачев Александр

Вышли из мастерской.

Солнце стояло высоко. День был ясным, холодным.

Принцип — это одно. Практика — другое. Но я не сдался. Я изменил план. Вместо одной идеальной машины — много грубых. Вместо совершенства — достаточность. Главное — привезти медь. Без неё даже грубую машину не соберём.

Мы подошли к телегам, на которые уже грузили мешки с солью.

Ефимка стоял рядом, проверял оружие — два арбалета, топоры, ножи.

Увидел меня, кивнул:

— Готовы, Мирон. Соль погружена. Ефимка и ещё трое парней с тобой. Винокуры — народ опасный. Без охраны туда нельзя.

— Хорошо, — кивнул я. — Выдвигаемся сейчас.

Подошёл к телегам, посмотрел на мешки. Сто килограммов соли. Последний запас деревни на зиму. Но выбора нет. Без машины мы умрём быстрее.

Кузьма подошёл, встал рядом:

— Страшно?

— Очень, — признался я.

— Мне тоже, — кивнул Кузьма. — Ну ничего. Пора в путь.

Мы влезли в телегу. Ефимка сел на козлы, взял вожжи.

— Поехали, — скомандовал я.

Телеги двинулись. Медленно, тяжело — мешки с солью весили много. Вскоре деревня осталась позади. Впереди были лес, дорога, опасность. И где-то в конце этой дороги — Сухой Овраг, винокуры и медь, которая решит судьбу Малого Яра.

Глава 21

Путь до Сухого Оврага занял четыре часа. Мы ехали по лесной дороге — узкой, разбитой, заросшей по краям колючим кустарником. Телеги скрипели, мешки с солью качались на ухабах. Ефимка правил молча, напряжённо поглядывая по сторонам. Трое его парней сидели сзади, держа арбалеты наготове. Мы с Кузьмой молчали.

Наконец лес расступился. Впереди показалась поляна — большая, окружённая густым ельником. И на поляне — Сухой Овраг. Это было не село, а укрытие. Землянки, вкопанные в склоны оврага, крытые дёрном и ветками, почти невидимые с дороги. Несколько сараев, замаскированных под кучи хвороста. Дым шёл не из труб, а из расщелин в земле — рассеянный, незаметный. Запах в воздухе — терпкий, сладковатый. Брага и спирт.

Винокуры жили здесь уже лет двадцать, скрываясь от княжеских сборщиков налогов. Гнали спирт нелегально, продавали тайком, жили вне закона. Но выживали. Потому что были организованы, осторожны и вооружены.

Когда телеги выехали на поляну, нас встретили. Из-за деревьев вышли люди — человек десять, все с оружием. Арбалеты, топоры, рогатины. Лица жёсткие, недружелюбные. Они окружили телеги, не угрожая открыто, но демонстрируя силу.

Ефимка остановил лошадей, поднял руки — жест примирения.

— Мы по делу! — крикнул он. — К Пахому! У Мирона Заречного из Малого Яра дело к вам!

Один из винокуров — высокий, с бородой лопатой и шрамом через левый глаз — шагнул вперёд:

— Дело? — он усмехнулся. — Воевода сюда нос не сует. Сборщики налогов боятся. А ты приехал дела делать? Смелый или дурак?

— Не дурак, — ответил я спокойно, не вставая с телеги. — Я пришёл делать дело. У меня есть то, что спасёт ваш Овраг от цинги и гнили этой зимой.

Винокур прищурился:

— Что именно?

— Соль, — ответил я. — десять килограммов. Отборная, чистая, речная. Стоит дорого. Но вам я отдам за разумную цену.

Шёпот пробежал по толпе винокуров. Соль была ценностью. Без неё и мясо не сохранить, и — что куда страшнее — капусту на зиму не заквасить. А без квасного — жди цинги: гниющие дёсны, выпадающие зубы, медленная смерть в зимней глухомани.

Винокур со шрамом кивнул:

— Подожди здесь. Пахом решит.

Он ушёл. Остальные остались на местах, не опуская оружие.

Мирон сидел, ждал. Кузьма рядом ёрзал нервно. Ефимка молчал, но руки лежали на рукояти топора, который он был готов пустить в ход в любой момент.

Через десять минут из землянки вышел Пахом.

Он был похож на на купца, загнанного в подполье. Лет пятидесяти, худощавый, с седеющей бородой и умными, острыми глазами. Одет в добротный кафтан — не рваный, не грязный. На поясе — нож в дорогих ножнах и кошель.

Он подошёл к телеге, оглядел меня внимательно:

— Ты Заречный? Слышал о тебе. Парень, который пришел из Волостной школы с Печатью Ловца после двух недель учебы. Ты везучий или опасный?

— Опасный, — честно ответил я. — Но не для тебя. Для тех, кто стоит у нас на пути. Авинов, наёмники, засада. Ты им тоже враг. Значит, мы на одной стороне.

Пахом усмехнулся:

— Враг моего врага — мой друг? Иногда это работает, иногда — нет. Зависит от того, что ты хочешь.

Он кивнул на мешки:

— Соль. десять килограммов, говоришь? Это хороший товар. Дорогой. Зачем ты его сюда тащишь? В городе за него дали бы больше.

— Город отрезан Авиновым, — ответил я. — Мы не можем туда добраться. Авинов перекрыл реку. Форт на Узком Горле. Пошлина двадцать рублей. Никто не в силах столько заплатить. Торговля мертва. Мы в осаде.

Пахом кивнул:

— Слышал. Авинов жадный. Перестарался. Убил курицу, несущую золотые яйца. Когда торговля мертва, все страдают. Даже мы. Наш спирт некому продавать. Купцы не ходят. Сидим, как крысы в норе.

Он сел на край телеги и посмотрел мне в глаза:

— Так что ты хочешь за соль?

— Медь, — ответил я прямо. — Твои перегонные кубы. Или их лом.

Пахом не изменился в лице, но глаза стали жёстче:

— Кубы? Я что, себе враг? Соль мы съедим за зиму. А как я буду гнать спирт без кубов? Чем жить дальше?

— Я не прошу рабочие кубы, — быстро уточнил я. — Только лом. Старые, прогоревшие, дырявые. Те, что ты хранишь на свалке на всякий случай, но не используешь. Они тебе не нужны. А мне пригодятся.

Пахом задумался:

— Лом… — он почесал бороду. — Есть такой. Три куба прогоревших. Днища дырявые, змеевики треснутые. Я, думал, может, переплавлю когда-нибудь, но руки не дошли.

Он посмотрел на меня подозрительно:

— Зачем тебе медный лом? Ты что, мастерскую открываешь?

— Строю судно, — ответил я. — Особенное. С механизмом. Мне нужна медь для деталей.

Пахом прищурился:

— Механизм? Какой механизм?

Секунду я колебался, потом решил открыть ему часть правды.

— Паровой двигатель. Котлы кипятят воду, пар толкает поршни, поршни крутят колёса. Судно идёт само, без вёсел, без паруса, без бурлаков.

Тишина.

Пахом смотрел на него долго. Потом расхохотался — громко, искренне:

— Паровой двигатель! Да ты спятил!

Отсмеявшись, Пахом сказал:

— Вообще-то мне по сердцу сумасшедшие. Они заставляют мир вертеться. Обычные люди боятся и ждут. А безумцы действуют.

Он встал:

— Хорошо. Я дам тебе лом. Три прогоревших куба. Это… — он прикинул, — … где-то три килограмма, может, чуть больше. Листы, трубы, всё, что отрежешь.

Я почувствовал облегчение. Но Пахом ещё не закончил:

— Но соль — это мало.

Ян насторожился:

— Что ты хочешь ещё?

Пахом скрестил руки:

— Лом стоит дешевле соли, это правда. Но это медь, Мирон. Даже дырявая. Ты можешь отдать мне 100 килограммов соли за лом. Это справедливая цена.

Он наклонился вперёд:

— А еще кое-что ты будешь мне должен.

— Должен? — не понял я.

— Да, — кивнул Пахом. — Ты берёшь лом сейчас. Я беру всю соль. И кое-что привезешь потом. Это мой вклад в будущее.

Он посмотрел мне в глаза:

— Ты говоришь, что строишь судно, чтобы прорвать авиновский затор. Хорошо. Если ты прорвёшься — река откроется, торговля вернётся. И тогда ты будешь мне должен.

— Что должен? — спросил я осторожно.

— Первым же рейсом, — сказал Пахом чётко, — ты привозишь мне новую, чистую медь с Севера. Три килограмма. Чтобы я мог сделать новые кубы.

Он сделал паузу:

— И даёшь мне долю в проходе. Мой спирт идёт на твоём судне вниз по реке. Без пошлин Авинова. Ты берёшь за провоз половину от того, что брал бы с других. Это моя скидка за вклад в твое дело.

Я слушал и понимал: это не грабёж. Это бизнес-предложение. Пахом вкладывается в мой план. Если план сработает — Пахом выигрывает. Если нет — теряет половину соли, но хоть зиму переживёт.