Хозяйка жемчужной реки (СИ) - Иконникова Ольга

Я не могла отрицать, что его появление тут обрадовало меня. И пусть его «Счастлив видеть вас» было всего лишь знаком вежливости, сама я действительно была рада его видеть. Тем более, что нам нужно было обсудить вопрос нашего возвращения в Онегу, и я боялась, что мне придется писать ему по этому поводу.

— Надеюсь, Екатерина Николаевна, вы не откажете мне в танце? — спросил он, когда Спиридонова за мгновение словно растворилась в воздухе. — Или вся ваша бальная книжка уже заполнена.

— О, нет! Она совершенно пуста! — я не посчитала нужным это скрывать. — Я не любительница танцевать, Илья Александрович.

— Быть может, вы сделаете исключение? Всего один танец!

— Вот разве что вальс…

Это был единственный танец, в котором я была почти уверена. Я когда-то ходила в студию бальных танцев и очень любила танцевать вальс. Правда, я не могла исключать того, что в этом времени его могли танцевать пусть и немного, но по-другому.

— Прекрасный выбор, Екатерина Николаевна, — с улыбкой одобрил он. — Почему-то я был уверен, что именно этот танец вам больше по душе.

— Вот как? — удивилась я. — И почему же?

— Он более свободный, почти бунтарский. А вы не кажетесь мне поборницей традиций.

— Это похвала или упрек, Илья Александрович?

— И то, и другое, Екатерина Николаевна. Меня восхищает в женщинах свобода ума. Но при этом я не хотел бы, чтобы это переходило некие границы.

Я чуть нахмурилась. Его слова были весьма похожи на проявление мужского шовинизма.

— И кто же устанавливает эти границы, сударь?

— О, я вовсе не хотел вас обидеть! — он сразу почувствовал, как я ощетинилась. — Но сейчас в обществе ходит слишком много опасных течений, которые могут увлечь молодые умы и завести их на опасную дорогу.

— Опасных течений? Вы говорите о народниках?

Если я правильно помнила, то именно эта идеология была весьма популярна в этом времени.

— О, похоже я не зря беспокоился, и вы уже успели ознакомиться с их заявлениями! — он чуть прищурился, словно пытаясь прочитать мои мысли.

— И что же в этом такого ужасного? — холодно осведомилась я.

— Екатерина Николаевна, ну вы же, будучи весьма умной женщиной, не можете не понимать, что сближение интеллигенции, дворянства с простым народном просто невозможно. И любой, кто подталкивает нас к этому, ступает на весьма зыбкую почву.

— Вы что же, Илья Александрович, считаете, что дворянство — это какая-то отдельная раса? Разве мы все не равны перед Господом?

— Да, разумеется, — мне показалось, что от моего напора он немного растерялся. — Но вы же не можете равнять себя с невежественными, не имеющими ни чести, ни достоинства крестьянам или ремесленниками, живущими лишь материальными интересами?

Мои щеки запылали от гнева.

— Невежественными? Не потому ли они невежественны, что сословие, которое называет себя высшим, не дает им возможности получать образование, считая это исключительно своей привилегией? А уж ваши слова про то, что они не имеют ни чести, ни достоинства, я и вовсе предпочту оставить без комментариев.

Я холодно кивнула ему и пошла прочь. Нам не о чем было разговаривать.

Да, я понимала, что он был всего лишь продуктом своего времени, и мы изначально воспитывались в слишком разных условиях для того, чтобы друг друга понять. И точно так же, как он, наверняка думали абсолютное большинство собравшихся в этом зале. Так что мне вряд ли стоило на него обижать. Но я всё-таки обиделась.

Впрочем, уже через пару минут меня отвлекло другое событие — на бал прибыл сын императора Александра Второго Алексей Александрович. Он оказался совсем еще молодым человеком, едва ли старше шестнадцати-семнадцати лет. Над верхней губой его еще только начинали пробиваться усы. Но я услышала, как в толпе говорили, что он уже был лейтенантом флота и поручиком гвардии.

Во время полонеза (в котором, как оказалось, должны были участвовать все гости), я оказалась в паре с уже немолодым мужчиной, которого Дарья Кондратьевна представила мне как купца первой гильдии Шольца.

Это был не столько танец, сколько торжественное шествие, которым открывался бал. И в нём действительно участвовали все, даже самые грузные и неповоротливые гости. Это был способ показать себя, свои наряды и драгоценности.

И я напрасно волновалась, что допущу в танце какую-то ошибку. Здесь не потребовалось каких-то особых знаний или навыков. И не случайно этот танец называли ходячим разговором. В нём не было никаких сложных движений — мы просто шли и на третьей четверти такта легко приседали.

Колонна из всех выстроившихся в пары гостей проследовала сначала по бальному залу, потом по длинному коридору, вышла в холл и, обогнув его, вернулась в бальную залу.

Мой партнер по танцу оказался представителем немецкой диаспоры, но превосходно говорил по-русски. Но при этом он отнюдь не был болтлив и не докучал мне пустыми разговорами. Мы обсудили лишь погоду и недавний театральный спектакль. Время от времени мы обменивались поклонами с другими парами, не забывая при это улыбаться.

Полонез завершился, и поскольку продолжать танцевать я не хотела, я решила осмотреться. В отдельной гостиной для таких же не любящих танцевать гостей были разложены карточные столы, а в буфете — столы с изысканными закусками и напитками.

Тут были рыбные деликатесы (семга, паюсная икра, заливное), рулеты из птицы с орехами и специями, множество сыров и паштетов. Поскольку Спиридонова заранее предупредила меня, что после бала будет торжественный обед, я удержала себя от того, чтобы перепробовать тут всё и решила вернуться в бальную залу.

И как раз тогда, когда я снова вошла туда, оркестр заиграл вальс.

Глава 45. Вальс

Я почувствовала смущение. И надо же мне было вернуться в залу именно сейчас, на первых нотах вальса. Что, если Меркулов подумает, что я сделала это намеренно?

Но я тут же попыталась взять себя в руки. Какая разница, что он подумает? Даже если он решит, что я сама навязалась ему на этот танец, то это будет характеризовать лишь его самого. Тем более, что после нашего разговора он уже наверняка принял решение не подходить ко мне в этот вечер и ангажировал на вальс другую даму.

И всё-таки от волнения мне стало жарко, и я принялась обмахиваться веером чуть более энергично, чем следовало бы. Нет, всё-таки удобная штука этот веер. Этакий мини-вентилятор на случай жары и духоты, а также ширма, за которой можно укрыться.

Но от графа веер меня не скрыл. Меркулов появился возле меня и, чуть поклонившись, протянул мне руку.

Он повел меня в центр зала. Мы сделали первый шаг по натертому до блеска паркету, и мир вокруг словно исчез.

Вальс это всегда чудо, полёт. Но здешний вальс сильно отличался от того, к чему я привыкла. Здесь он был еще нов и пикантен в этой новизне. И важно было соблюсти баланс — и отдаться музыке, доверившись партнеру, и не нарушить правила приличий, за соблюдением которых тут ревностно наблюдали.

А Меркулов прекрасно вёл. И если поначалу я еще немного робела и боялась сделать неверное движение, то потом расслабилась и сразу почувствовала себя свободней.

Мы кружились. Зал расплылся в цветные пятна — огни люстр, блеск драгоценностей и шелков, золото эполет на мундирах — всё смешалось в один сверкающий водоворот.

Мы ни о чём не говорили. И это было правильно, хотя я и видела, что другие пары позволяли себе общаться. Но я не хотела бы испортить эти минуты еще каким-нибудь противоречивым замечанием, которое могло поссорить нас еще больше. И кажется, граф думал так же, как и я.

Мне показалось, что вальс кончился слишком быстро. Оркестр взял последний аккорд, и мы остановились. Граф поднес мою руку к губам.

Он подвел меня к Дарье Кондратьевне, невесть как разглядев ее в толпе, и еще раз поблагодарив меня за танец, откланялся. И только тут я вспомнила о том, что так и не спросила его об отъезде в Онегу.