Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Он молчал. Чернота стояла ровно, без вспышек: телефон лежал рядом уже двадцать минут — возможно, рекорд года.

— Второе — про «так не бывает», как ты сказал про свои четыре очка подряд. Мозгу проигрыш в одно очко кажется почти-выигрышем. «Ещё бы чуть-чуть». Это называется near miss, на нём казино стоят со времён одноруких бандитов: барабаны специально настраивают, чтобы вишенка останавливалась рядом с линией. Почти-выигрыш даёт мозгу почти такую же вспышку, как настоящий. По деньгам это ноль, хуже нуля, а по химии — «повтори». Ты сегодня утром проиграл двадцать две тысячи, а чувствовал при этом азарт. Вот это и есть диагноз.

— Откуда вы это всё… — он осёкся. — Ладно. Дальше.

— Дальше про «отыграюсь и завяжу». Это лучшая фраза в их бизнесе, её бы в рамочку на каждом стадионе вешать. Отыграться нельзя, Жень, арифметически: чтобы вернуть своё, тебе надо обыграть маржу на дистанции, а маржа не проигрывает никогда. «Отыграюсь» — это не план. Это симптом.

— А что план? — Он спросил зло, с вызовом, и я обрадовался этой злости: она живая, из неё можно строить. — Вот что план, а? Семьсот двадцать. Роды в сентябре. Что план-то⁈

— План — четыре шага, — сказал я. — Скучных. Твоя беда в том, что ты больше года живёшь на американских горках и разучился делать скучные вещи. Записывай, потом проверю. Шаг первый: сегодня, прямо с телефона, через Госуслуги ставишь себе самозапрет на кредиты. Есть такая услуга, работает: ни один банк и ни один микрозайм тебе больше не даст ни рубля, пока сам не снимешь, а снятие — с задержкой. Ты отрезаешь себе бензин.

— А если понадобится… на роды там, мало ли…

— На роды займёшь у живых людей под честный рассказ. Шаг второй: у каждого букмекера, где у тебя счета, есть процедура самоисключения. Пишешь заявление — тебя вносят в стоп-лист и не пускают. Ставишь максимальный срок везде. Все четыре конторы, или сколько их у тебя.

— Шесть.

— Шесть. Заодно посчитаешь, это полезно. Шаг третий, самый неприятный: финансы отдаёшь Насте. Целиком, на год минимум. Зарплатную карту, доступы, всё. Себе — наличные на обеды, по счёту. И это не наказание, Жень, послушай меня внимательно. Сломанной руке накладывают гипс. Рука не виновата, что сломана, но держать ей пока нельзя. Твоя финансовая рука сломана. Гипс — на год. Потом снимут и посмотрят.

— Она уйдёт, — сказал он тихо. — Вот узнает всё это — и уйдёт. С животом, к маме. И правильно сделает.

— Может, и уйдёт, — согласился я. Врать ему сейчас было бы преступлением: он больше года жил среди вранья, своего собственного, и на чужое у него нюх. — Это её право, и гарантий тебе никто не выпишет. Но я тебе скажу вещь, которую ты знаешь сам, просто боишься. Долг живёт в темноте. В темноте он растёт: проценты, страх, враньё, скриншоты в редакторе — это всё его корм. Вытащи его на свет — и он станет просто числом. Семьсот двадцать тысяч при зарплате девяносто — это тяжело, погано, но это арифметика: три года жёсткой жизни, я тебе за пять минут график набросаю. Число можно выплатить. А темноту выплатить нельзя, она только копится. И знаешь, от чего Настя уйдёт вернее — от числа или от того, что больше года спала рядом с чужим человеком, который врал ей каждый вечер?

Он заплакал. Беззвучно, по-мужски неумело, глядя в окно, чтобы я не видел, — хотя чего там, в зеркале видно всё. Я включил поворотник и не торопясь пошёл на съезд к Марьину. Чернота за его спиной не исчезла, она никуда бы и не делась за один разговор. Но маятник встал. Впервые за час — ни одной золотой вспышки, ни одного провала. Стояла ровная усталая муть, и по сравнению с качелями она выглядела почти как здоровье.

— Шаг четвёртый, — сказал я, когда он продышался. — Есть группы анонимных игроков. В Москве собираются, найдёшь за два клика. Сходи хотя бы трижды, послушай. Там сидят такие же логисты с системами и таблицами. Помогает уже то, что видишь свою историю в чужом исполнении: изнутри она уникальная, а с третьего ряда — типовая, как панельный дом.

— Четыре шага. — Он вытер лицо рукавом. — А пятый? Насте когда?

— Сегодня. — Я припарковался у дома: до друга он так и не доехал, адрес поменяли на полдороге, и я считал это лучшей сделкой дня. — Пятый шаг первый по счёту, Жень. Всё остальное без него — косметика. Сегодня, пока ребенок не родился и пока ф***ет не сгорел. Кстати, ф***ет свой подари букмекеру. Красивый жест: первый раз за всё это время не ты им, а они тебе останутся должны.

Он усмехнулся сквозь остатки слёз, посидел, собрался. Потом полез за телефоном — я напрягся — и открыл Госуслуги. Мы вместе, за четыре минуты, нашли и оформили самозапрет. Заявление ушло, пришла зелёная галочка, и Женя посмотрел на неё так, как смотрят на первую ступеньку очень длинной лестницы.

— Сколько с меня? — спросил он уже на улице, наклонившись к окну.

— По счётчику. Две сто сорок.

Он перевёл, подумал и спросил:

— А сверху? Ну, за… — он покрутил рукой, — за сеанс.

— Сверху не возьму. Две сто сорок — заметь, первая за год трата, про которую ты можешь рассказать жене всю правду. С неё и начнём. Держи мой номер: через месяц напишешь, как идёт. Не напишешь — я пойму как.

Расплата догнала меня на обратной трассе, под Видным.

Салон я проветрил дважды, физически и по-своему, но эмоциональное эхо — штука упрямая: качели Жени докачивались в машине ещё полчаса, и всё это время меня возило вместе с ними: то карамель, то резина. Интерфейс никогда ещё не работал в таком режиме: обычно чужая эмоция — это цвет, ровный или плывущий, а тут два часа подряд меня дёргало между полюсами с чужой амплитудой. К Видному стало ясно, что счёт выписан по двойному тарифу.

Сначала заломило виски — знакомо, по-рабочему. Потом на светофоре у поворота я поймал на губе тёплое и солёное. В зеркале обнаружился я сам с красной дорожкой из левой ноздри — красиво, как раз под зелёный сигнал. Я достал салфетки из бардачка, запрокинул голову на полсекунды, сколько позволял поток, и поехал дальше, зажимая ноздрю, как первоклассник после драки.

До Леры я не дотянул. Свернул на заправку и остановился на парковке, откинув сиденье и полчаса лежал с закрытыми глазами. В темноте под веками ещё вспыхивало чужое золото. Способность выставляла счёт и была в своём праве: миссия миссией, а бесплатным в этом мире остаётся только ф***ет, и мы теперь знаем, почём он на самом деле.

Лежал и думал про меморандум из две тысячи шестнадцатого. Про то, что где-то прямо сейчас другой Макс в другом самолёте читает такой же документ, и цифры в нём сходятся, и менеджмент ему нравится. Осуждать того, прежнего, было бессмысленно — он не видел Женю на заднем сиденье, а таблицы устроены милосердно: в них не бывает лиц. В этом, возможно, и есть главный фокус моей нынешней работы. Мне выдали зрение, в котором лица есть всегда. И счёт за это зрение я сегодня оплатил из носа в прямом смысле слова.

Домой я добрался к шести, лёг на диван у камина и больше сделать ничгео не мог. В восьмом часу телефон тренькнул. Номер был незнакомый, сообщение короткое:

«Сказал. Живой. Она плакала, потом мы вместе считали. Получилось 740, я две кредитки забыл. Спасибо. Ж.»

Я перечитал его дважды и отложил телефон с ощущением, которое не выдаёт ни одна аура: сегодня в одной московской квартире стало на одну темноту меньше. Семьсот сорок тысяч при свете лампы — это всего лишь число. Я знал людей, у которых числа были в тысячи раз больше, а света не было совсем.

Второе сообщение пришло через десять минут, от Ройтмана:

«Геннадий, добрый вечер. Напоминаю: завтра — двадцать девятое, предварительное заседание. У оппонента новый защитник, московский, из конторы с тремя фамилиями в названии. По повадкам — акула. Люблю акул: у них всё написано на плавнике. Вам завтра в суде не появляться. Отчитаюсь по горячим следам. Г. А. Р.»

Завтра у Елены первый раунд, у меня — день без ориентировок и обязательств, а у Жени — первое утро за долгое время, когда не надо проверять коэффициенты. Из нас троих я бы поставил на Женю. Но я, к счастью, не ставлю.