Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Глава 15

Утром двадцать девятого я приехал в Серпухов и полчаса сидел на кухне, глядя то в потолок, то на скатерть с подсолнухами. Потолок был родной, с трещиной в углу, похожей на реку с притоками. За стеной храпел дядя Коля — тоже родной, в своём репертуаре. Я заехал домой уже второй раз за неделю и постепенно приучал себя к мысли, что дом у меня теперь работает вахтовым методом.

В суд мне было нельзя. Захаров сформулировал это исчерпывающе: ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив — нигде. Я и не собирался спорить. Но Елена вчера вечером прислала на защищённую почту три слова: «Завтра. Мне страшно». И я решил для себя компромисс: квартал — достаточная дистанция для конспирации и достаточная близость для совести.

К половине десятого я припарковался на Советской, за квартал от суда, с термосом и видом на глухую стену банка. Позиция вышла символичная. В прошлой жизни я судился десятками процессов одновременно и не побывал ни на одном: на заседания ходили взводы юристов с почасовой оплатой, а мне приносили выжимку на полстраницы. Теперь у меня был один процесс, чужой, и я сидел возле него в машине, как родственник у операционной. Выжимку на полстраницы мне тоже обещали, но разница всё равно выходила принципиальная: тогда я ждал цифр. Сейчас я ждал, как там живой человек за казённой дверью.

Радио я послушал минут десять и выключил: утренние ведущие бодрились так, что хотелось валерьянки. Налил из термоса чаю. Проверил почту и заодно погоду в Маниле — надо же было куда-то деть руки. В Маниле шёл дождь. Багио, надо думать, держал слово под зонтом.

В десять двадцать позвонила бабушка — по своему графику, после утренних грядок. Голос у неё был заговорщицкий:

— Геночка, ты сидишь? Мы с Алисой поспорили. Она говорит, гортензию подкармливать раз в две недели, а Валя говорит — раз в месяц, а то жирует. Кому верить?

— Алисе. У Вали артрит, ей лишний раз наклоняться лень, вот и вся агрономия.

— Я так и подумала! — Бабушка обрадовалась. — А ты чего такой… на месте сидишь? Слышу же — не едешь никуда.

Вот и объясни после этого людям, что такое интуиция. Сотня километров расстояния, телефон, и всё равно слышит, что не еду.

— Жду одного человека с хорошими новостями, бабуль. К обеду, надеюсь, дождусь.

— Дождись. — Она помолчала. — Хорошие новости ждать можно, это ожидание полезное. Ну всё, у меня тесто подходит. Маркиз тебе кланяется.

После неё мне стало заметно легче ждать. У бабушкиных звонков вообще было это свойство — они работали как Барон, только по телефону: шум мира на пару минут глох, и оставалось важное.

Ройтман позвонил в одиннадцать сорок.

— Геннадий, докладываю по горячим следам, пока коллега оппонента грузится в свой «Мерседес». Судя по тому, как он хлопнул дверью, машина ни в чём не виновата. — Голос у Ройтмана был сытый. Таким голосом он разговаривал после хорошей партии, я успел выучить. — Рассказываю по порядку или сразу резолютивную часть?

— По порядку. У меня термос и время.

— Завидую. Итак, действующие лица. Судья — Вера Павловна, двадцать два года на разводах, что означает: удивить её нельзя, разжалобить нельзя, а вот разозлить — запросто, и коллега Мещеряков этим воспользовался в полной мере. Сам Мещеряков — дорогой, ухоженный, портфель крокодиловый. Начал с апломба: ходатайство о мировом, формулировка — «супруга эмоционально нестабильна, семейный конфликт раздут посторонними лицами, стороны нуждаются в примирительных процедурах».

— Эмоционально нестабильна. — Я почувствовал, как у меня твердеет челюсть. — Смело с его стороны.

— Я оценил так же. И с согласия Елены приобщил к материалам заключение травматологического пункта от известной вам даты, с описанием гематом, а следом заявил ходатайство о приобщении аудиозаписей. Семь минут голосовых сообщений, Геннадий. Я предложил суду прослушать фрагмент прямо в заседании, для полноты картины эмоциональной нестабильности — только уточнил, чьей именно.

— И суд?

— Суд выдержал минуту сорок. — Ройтман сделал паузу гурмана, дающего собеседнику прожевать. — Больше и не потребовалось: там в первой же минуте содержательная часть про «найду где угодно». Вера Павловна дослушала фразу до конца, остановила запись и посмотрела на Мещерякова взглядом, который я вам передать бессилен, но попробую словами: так смотрят на сантехника, который затопил тебе кухню и требует доплаты. Ходатайство о мировом коллега снял сам. Взамен попросил перенос для ознакомления с материалами.

— Это как понимать?

— Это понимать как некролог, Геннадий. Для гонорара с его апломбом просить перенос на первом же заседании — профессиональная смерть, у них в конторе за такое вешают крокодиловый портфель в коридоре, дном кверху. По существу: развод судом принят к производству, раздел имущества выделен в отдельное требование, назначена оценка долей «Драйв-Сервиса». Тридцать пять процентов из абстракции становятся процедурой. Следующее заседание — через месяц.

— Елена как?

— Держалась хорошо. Руки дрожали до заседания — думала что муж будет в зале, но тот не соизволил явиться или не захотел, а уже на заседании перестали — я такое видел много раз, зал на некоторых действует как холодный душ, в лучшем смысле. После оглашения она у меня спросила замечательную вещь: «И всё? И так можно было?» — Ройтман хмыкнул. — Двадцать лет человек был уверен, что с ним так нельзя, а с ним — можно. Вечером привезу её обратно на Тверскую, заезжайте после шести, если хотите. Ей полезны будут человеческие лица. Моё, боюсь, за сегодня примелькалось.

— Заеду. Герман Аркадьевич… спасибо.

— Рано, — сказал Ройтман. — Благодарить будете после раздела. Пока мы выиграли дебют, а Дроздов из тех, кто в миттельшпиле переворачивает доску. Кстати, об этом: осада продолжается, я расскажу при встрече, там появились новые ходы. До вечера, Геннадий.

Я убрал телефон и посидел ещё немного, глядя на глухую стену банка. Потом завёл двигатель и поехал в сервис — жить свою скучную жизнь, как предписано. По дороге поймал себя на том, что улыбаюсь. «И так можно было». Из всех процессуальных документов дня эта фраза была главной.

На Тверскую я приехал в начале седьмого, с пакетом: виноград, пастила, зефир и коробка с настольной игрой для дочки Елены — продавщица в детском заверила, что «в это сейчас играют все девочки, кто не в телефоне».

Ройтман перехватил меня в приёмной и завернул к себе — «на десять минут, Геннадий, дамы пьют чай, дадим им допить». В кабинете он усадил меня в кресло для клиентов, а сам остался стоять у окна, и индиго вокруг него лежало глубоким ровным слоем, как хорошая эмаль. На языке у меня появился чай с лимоном. Удивительная штука: у большинства людей ауры меняются от погоды и пробок, а этот человек фонил одинаково после победы и перед боем. Разница улавливалась только в насыщенности.

— Обещанные новые ходы, — сказал он без предисловий. — За последнюю неделю противник трижды пытался дотянуться до Елены в обход процесса. Ход первый: сестра. Звонила в слезах, уговаривала «не позорить семью», цитировала, заметьте, аргументы дословно из ходатайства Мещерякова — про эмоциональную нестабильность. Дроздов дал ей текст, сестра его честно отработала. Елена выслушала и повесила трубку. Держалась, потом полвечера плакала. Это нормально, сёстры бьют больнее адвокатов.

— Ход второй?

— Классная руководительница Лизы. Скинула на почту в сетевом городе письмо, с текстом: «вернись, всё обсудим, я изменюсь». — Ройтман взял со стола прозрачный файл и повернул к свету. — Я его распечатал и, разумеется, приобщу. Трезвое «вернись» после пьяного «найду где угодно» — прекрасная пара, они оттеняют друг друга, как вино и сыр. Ход третий, самый интересный: возле нотариуса, куда Елена ездила по доверенностям, её ждал человек. Просто стоял с цветами. Знакомый ей человек, из окружения мужа, из тех, что на подписке. Не подошёл, не заговорил. Стоял так, чтобы она увидела.