Таксист из Forbes 7 (СИ) - Тарасов Ник

Пауза в трубке была короткой, но я её услышал.

— Понял, — сказал Толян уже другим тоном, деловым. — По камерам сегодня гляну, не завтра. Что-то стряслось или для профилактики?

— Для профилактики. Один человек проиграл первый раунд, а он из тех, кто плохо проигрывает.

— Ясно. — Толян хмыкнул. — Ты, шеф, не переживай. У нас теперь народу столько, что днём чужого затопчут и не заметят. А на ночь — Костя. Кстати, соседи с заправки жаловались, что наша мойка у них клиентов отъедает. Я извинился и предложил им скидку как оптовикам. Нормально?

— Нормально. Из тебя вырастет монополист, Анатолий.

— Типун тебе. Монополистов вон судят потом, я в новостях видел. Всё, шеф, отбой, завтра доложу по камерам.

Я положил телефон и постоял у окна. Двор жил вечерней жизнью: у первого подъезда спорили о политике, на лавке у третьего сидела парочка, Валерьич на первом этаже курил в своё окно, и огонёк его сигареты был неподвижен, как дежурная лампочка. Всё на местах. Аналитик во мне прошёлся по списку ещё раз — камеры, ЧОП, Дубки на связи, Лера за высоким забором с Володей — и согласился считать периметр закрытым. Насколько он вообще закрывается, периметр, когда у противника двадцать лет власти в этом городе.

Телефон мигнул. Лера.

«Итак, суббота. Ты, я, камин и кино. Телефон сдашь на входе. Возражения принимаются в письменном виде до пятницы и не рассматриваются».

Я перечитал и почувствовал, как неделя — суды, полковники, качели, чужие долги — отпускает на пару делений. Набрал ответ: «Ходатайствую о приобщении к вечеру ужина. Готовить буду сам». Ответ прилетел через десять секунд: «Ходатайство удовлетворено. Суд удаляется выбирать фильм».

Фильм она уже выбрала, я это знал точно — по трём смайликам в конце. Лера с тремя смайликами — это Лера, у которой всё решено ещё вчера.

Глава 16

До посёлка я доехал к пяти, и по дороге неделя отваливалась от меня кусками, как грязь с колёсных арок. У шлагбаума охранник узнал машину и поднял руку — меня тут давно записали в свои. Володя стоял у ворот Лериного участка, разговаривал с водителем поливальной машины и кивнул мне сдержанно, по-рабочему. Его серо-стальной фон был спокоен, и это спокойствие я считал одним из лучших показателей недели: у людей его профессии фон честнее сводок.

В субботу я сдал телефон на входе.

Процедура была оформлена торжественно: Лера держала в руках керамическую вазу для ключей и смотрела на меня строго, как таможенник в конце квартала.

— Средства связи, гражданин. Добровольная выдача смягчает.

— А позвонить? Один звонок, имею право.

— Позвонишь утром. Адвокату. — Она подставила вазу, и мой телефон лёг на дно с керамическим стуком, а следом отправился её собственный. — Видишь, режим для всех один. У нас тут не произвол, у нас правовое государство площадью двести сорок квадратов.

— Плюс участок.

— Участок — особая экономическая зона, там можно с телефоном. Но мы туда сегодня не пойдём, там дождь собирается.

Дождь и правда собирался — с самого утра небо над посёлком стояло сизое, набухшее, и к вечеру обещало прорваться. Погода для камина, если называть вещи своими именами. Лера и называла: камин был растоплен ещё до моего приезда, на решётке лежали берёзовые поленья про запас, а на журнальном столике обнаружился плед в количестве двух штук.

Готовить мы отправились вместе, и вот тут меня ждал сюрприз. На кухонном столе, в центре, как экспонат, стояла банка соуса Розы — из тех, что хозяйка виллы вручила Лере на прощание с инструкцией «для мужа, когда будет хандрить». Этикетка на банке была самодельная, писанная от руки, с завитушками.

— Я решила, что сегодня можно, — сказала Лера. — Курица, рис и соус Розы. Восстанавливаем Палаван в отдельно взятом доме. Только я его боюсь, если честно. Там перец силинг-лабуйо, я помню, как ты его ел и улыбался. У тебя слёзы текли, а ты улыбался и говорил «очень аутентично».

— Я дипломат.

— Ты упрямец. Поэтому соус разводить будешь сам, я в эту банку даже ложку не суну.

Мы встали к плите вдвоём. Она резала овощи быстро и ровно — чувствовалось, что она это умеет делать и ей это нравилось. Я занимался курицей и соусом, разводя огненную субстанцию Розы до концентрации, совместимой с жизнью. По кухне плыл запах чеснока, имбиря, лайма и чего-то островного, чему я не знал имени, и от этого запаха Палаван возвращался быстрее, чем от фотографий.

— Интересно, как там Герман Аркадьевич, — сказала Лера, ссыпая перец в миску. — Петух, в смысле, а не адвокат. Я иногда думаю: вот он там ходит по двору, орёт в четыре утра и не подозревает, что его именем в Москве люди дела ведут.

— Роза писала Джун-Джуну, тот перевёл: петух жив, склочен, недавно победил соседского. Держит, короче, планку тёзки.

— Ты переписываешься с Розой? — Лера повернулась ко мне с ножом в руке, и нож в контексте вопроса смотрелся выразительно. — Через Джун-Джуна? Серьёзно?

— Ага. Через него. Она спрашивала тебя, хандрит ли муж. Я отвечаю, что нет, а соус бережём для профилактики.

— Муж. — Лера фыркнула, но янтарь у неё полыхнул тёплым, и на языке у меня прошла карамельная волна. — Роза нас поженила в первый же вечер и не спрашивала документов.

Она сказала это легко, в проброс, и вернулась к овощам. Я запомнил и «муж», и лёгкость. У Леры проброс всегда весил больше её тезисов — этому я выучился раньше, чем её интерфейсным цветам.

— Дегустация. — Лера сунула ложку в мой разведённый вариант, подула, попробовала. Прислушалась к себе. — Хм. Терпение чувствуется.

— Это не терпение, это чеснок.

— Значит, у вас с чесноком похожий характер. — Она облизала ложку и вынесла вердикт: — Годится. Роза бы, конечно, сказала, что пресно, но Роза ест лаву.

За ужином мы препирались о вине. Точнее, препиралась Лера — сама с собой, вслух, рассматривая две бутылки: белого и красного. Выбрала красное. Вино оказалось хорошее. Соус Розы даже в разведённом виде дважды заставил Леру хвататься за воду из моего стакана, потому что из своего она уже допила.

— Ну что. — После ужина она забралась на диван с ногами и потянула плед. — Кино. Только чур не ныть. Фильм старый, я его знаю наизусть, и мне важно, чтобы ты смотрел молча и проникался.

— Что смотрим?

— «Привидение». — Она сказала это с лёгким вызовом, как признаются в слабости. — Тысяча девятьсот девяностый год, Патрик Суэйзи, Деми Мур. Мы с мамой его смотрели на кассете раз двадцать. У нас была перемотка до гончарного круга и перемотка до Вупи Голдберг, кассета в этих местах шуршала и изображение слегка плыло вместе со звуком. Мама говорила, что так проверяют мужчин: если смеётся над этим фильмом — гнать.

— А если плачет?

— Таких не бывает. Плакать буду я, твоя задача — подавать салфетки и не комментировать.

— А отец твой смеялся?

Вопрос вылетел раньше, чем я его взвесил, но попал удачно: Лера не напряглась, наоборот — улыбнулась куда-то в сторону кассетного прошлого.

— Папа выходил из комнаты. Говорил: «Ваше женское кино, а у меня гараж стоит некрашеный». А потом мама заметила, что гараж он красит ровно девяносто минут, и возвращается всегда к финалу. К той сцене со светом. Стоит в дверях с кисточкой и смотрит. Мы делали вид, что не видим его, он делал вид, что просто мимо шёл. — Она подтянула плед. — У нас в семье чувства были вроде контрабанды: все возят, никто не декларирует. Ладно. Включаю. Молчи и проникайся.

Фильм пошёл. Я честно собирался смотреть вполглаза — сюжет я помнил смутно, как помнят чужие пересказы, — но старое кино взяло своё удивительно быстро. История, если отжать её от голливудской воды, была простая и била точно: человек умер, а любовь осталась, и он ходит рядом, невидимый, и не может сказать главного. На гончарном круге Лера, не отрываясь от экрана, сообщила:

— Вот. Классика. Сейчас все будут лепить.

— У меня руки механика. Могу перебрать тебе суппорт под эту музыку. Это, между прочим, интимнее, там усилие затяжки важно.