Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

БАХ.

Меня словно током прошило. Это было не усиление, а полная синхронизация.

За долю секунду проскочил кусок чужой жизни: вкус джин-тоника на языке, эйфорическая легкость, боль от натирающих туфель и липкая тоска по бывшему на самом дне души. Слишком интимно и мощно.

Я отдернул руку, как от раскаленной сковородки.

Мысленно поставил жирный восклицательный знак. Физический контакт — это сильный ментальный удар умноженный раз в десять.

Тренировка окончена. Теперь я не слепой котенок.

На следующий день «интерфейс» выкинул новый фокус.

Я высадил у вокзала мамашу с двумя гиперактивными близнецами, от которых фонило детским, сахарным бешенством и материнским раздражением такой плотности, что хоть на хлеб намазывай. Они вышли, хлопнули дверью, а я остался.

И они остались.

Нет, физически салон был пуст. Но на заднем сиденье висело полупрозрачное, слегка осязаемое облако их эмоций. Я чувствовал раздражение женщины так, словно она все ещё сидела у меня за спиной и буравила затылок взглядом.

Я открыл окна, впуская морозный сквозняк.

— Проветриваем, — буркнул я. — А то следующие пассажиры подумают, что я тут детей пытал.

Это было открытие. Эмоции оставляли след. Как запах одеколона или прокуренной одежды.

Я вспомнил Игоря, того самого, с диагнозом. После него в машине минут сорок стоял такой могильный холод, что печка не спасала. Я тогда списал это на свою впечатлительность. А после Димы с Настей, той парочки, что помирилась на заднем сиденье, еще долго держалось что-то теплое, уютное, как плед.

Значит, я не просто радиоприемник. Я — губка. Я впитываю и держу в себе.

Это не телепатия. Телепаты в кино читают мысли: «Купить хлеба», «Убить соседа», или «Как же чешется нога». Я мыслей не слышал. Я чувствовал состояние. Это эмпатия, выкрученная на максимум, доведенная до абсурда, и зачастую до физической боли.

Так себе суперсила, если честно.

Телефон звякнул, вырывая меня из философских размышлений.

Серпухов, ул. Советская. Конечная: Кладбище «Борисовское». Комментарий: «Помощь при посадке».

Я вздохнул. Кладбище. Веселое местечко для субботнего утра. Но заказ есть заказ.

Клиент ждал у подъезда старой «сталинки».

Павел Семенович. Я узнал его имя из приложения, оно ему удивительно подходило. Высокий, сухой старик в пальто с каракулевым воротником. Такие пальто носили партийные бонзы в восьмидесятых, но на нем оно смотрелось не как старье, а как винтаж. В руке он сжимал букет. Четыре крупные, пушистые белые хризантемы, завернутые в простую газету.

Я вышел, открыл дверь.

— Доброе утро, отец. Давайте помогу.

Он глянул на меня выцветшими глазами.

— Благодарю вас, молодой человек. Очень любезно.

Он садился долго, кряхтя, аккуратно занося ноги, словно боялся рассыпаться. Я терпеливо ждал, и — о чудо! — не чувствовал раздражения.

Обычно старики фонят. Болезнями, обидой на пенсионный фонд, страхом перед немощью, запахом лекарств и старческой вредностью. Это тяжелый, затхлый фон, от которого хочется поскорее отмыться.

Но здесь было чисто.

«Интерфейс» поймал волну, как только я сел за руль.

Тоска.

Но это была не та черная, рваная тоска, от которой хочется выть на луну или лезть в петлю. Это было что-то другое. Светлое и прозрачное, как осенний воздух, когда листья уже опали, и в лесу стало просторно.

Мы тронулись. Старик бережно прижимал цветы к груди, глядя в окно на проплывающие пятиэтажки.

— К супруге еду, — вдруг сказал он. Просто, без предисловий. — Лидия Максимовна. Сегодня три года как…

— Соболезную, — дежурно отозвался я.

— Да что уж там… — он слабо улыбнулся. — Она, знаете, цветы любила. Хризантемы особенно. Говорила: они стойкие. Как мы с ней.

От него шла волна тепла. Я, Макс Викторов, циничный ублюдок, привыкший измерять людей по их полезности, вдруг поймал себя на том, что слушаю. Не просто фиксирую звуки, пока думаю о курсе биткоина, а реально слушаю.

— Сама она маленькая была, Лида моя, — продолжал Павел Семенович, глядя куда-то сквозь стекло «Шкоды». — Шустрая. Работала в столовой при заводе. Ох, какие она пирожки с капустой пекла! Со всей улицы к нам ходили. Бывало, напечет таз, поставит на стол и смеется. Смех у нее был такой… Как колокольчик. Дзинь-дзинь.

Я молчал. Старик говорил, и каждое его слово, подкрепленное эмоцией, рисовало в моей голове картину. Я видел эту Лиду и их кухню, чувствовал запах теста, слышал этот смех. Это не причиняло боли. Наоборот. Это лечило. Словно кто-то приложил подорожник к моей воспаленной психике.

— Сорок восемь лет мы вместе прожили, — он повернулся ко мне. — Представляешь, сынок? Сорок восемь. Почти полвека. Ругались, конечно. И тарелки били, и уходил я ночевать к другу Валерке… А все равно возвращался. Потому что без нее — как без воздуха. Дышать можно, а надышаться не получается.

В прошлой жизни я бы прервал его. Вежливо, но твердо. «Извините, мне нужно сосредоточиться на дороге». Или врубил бы музыку погромче. Чужие сопли меня не интересовали. У меня были совещания, дедлайны, любовницы с ногами от ушей и пустотой в глазах. Я жил в режиме монолога. Я вещал, остальные лишь записывали.

А сейчас я вел машину аккуратно, объезжая каждую яму, чтобы не растрясти старика, и боялся спугнуть его рассказ.

Мы подъехали к воротам «Борисовского».

— Вот здесь останови, пожалуйста, — попросил он. — Дальше я сам. Тут недалеко, по аллейке.

Я заглушил мотор. Вышел, помог ему выбраться. Подал букет.

Старик опирался на трость, но спину держал прямо. Старой закалки человек. Таких сейчас не делают, матрицу потеряли.

— Спасибо тебе, сынок, — он посмотрел мне в глаза. И в этом взгляде было столько же тепла, сколько в моем «Интерфейсе». — И за то, что довез. И за то, что выслушал. Давно мне никто не давал договорить. Все бегут, спешат… А старикам ведь много не надо. Просто чтобы услышали.

Эти слова упали в меня, как камни в глубокий колодец. Глухо, на самое дно.

«Никто не давал договорить».

Я стоял у машины, глядя, как он медленно уходит по заснеженной аллее, маленькая фигурка в пальто с каракулевым воротником.

Я. Это про меня. Я никогда никого не слушал.

Алина пыталась сказать мне, что ей одиноко. Я откупался шубами.

Бабушка пыталась рассказать про свои суставы и кота. Я кивал и смотрел на часы.

Партнеры, сотрудники, друзья… Они были для меня фоновым шумом. Радиопомехами на пути к цели.

В этом новом мире, в теле таксиста Гены, у меня не осталось ничего из моего арсенала. Ни денег, ни власти, ни связей. Ничего.

Но у меня появились уши. И чертова способность чувствовать чужую душу.

— Пожалуйста, Павел Семенович, — прошептал я в пустоту. — Вам спасибо.

Обратный путь до города я проделал в тишине. Даже радио не включал. Мне нужно было переварить это ощущение. Ощущение того, что я впервые за долгое время сделал что-то правильное, не получив за это ни копейки выгоды.

Глава 15

К вечеру «интерфейс» решил напомнить, что за все надо платить.

Смена выдалась длинной. Пятнадцать заказов. Двенадцать часов за рулем. Пятница, вечер — город сошел с ума.

Я впитал в себя истерику опаздывающего на поезд студента. Ревность мужика, который ехал следить за женой. Пьяную агрессию компании, которую я вез из сауны. Липкий страх девочки-подростка перед экзаменом.

К полуночи голова превратилась в чугунный котел, в котором кто-то бил молотком.

Виски пульсировали. Перед глазами плыли радужные круги. Меня мутило, как при сильном отравлении.

Я остановился на обочине, открыл дверь и вышел, жадно глотая холодный воздух.

— Твою мать… — простонал я.

Внутри меня был коктейль Молотова. Чужие эмоции, которые я нахватал за день, не выветрились. Они застряли во мне, как осколки стекла в ране.

Я чувствовал злость, но это была не моя злость — я не знал, на кого злюсь. Я чувствовал обиду, но повода не было. Я хотел плакать, смеяться и кого-нибудь ударить одновременно.