Таксист из Forbes (СИ) - Тарасов Ник

Меня переполнило. «Буфер обмена» забит, и система зависла.

Я попытался поставить блок, как учился. Закрыться, представить стену.

Не работало. Стена рассыпалась в пыль.

Я сидел в сугробе на обочине, обхватив голову руками, и меня трясло.

— Эй, мужик, ты живой? — притормозил рядом какой-то таксист на желтом «Солярисе».

Я поднял на него глаза.

И тут же пожалел.

От него пахнуло усталостью и раздражением. «Развелось алкашей, проехать негде».

Этот импульс ударил меня, как хлыстом.

— Живой, — прохрипел я, вставая. — Спасибо, всё нормально.

Так вот какова цена. Вот он, счет за использование суперсилы.

Перегрузка.

Если я не научусь сбрасывать это, я сдохну. Или сойду с ума, закончив в дурке, пуская слюни и рассказывая врачам про чужую тоску.

Мне нужен был Барон. Срочно. Или же просто абсолютная и максимально стерильная тишина.

Но в Москве тишины не бывает.

Домой добрался на автопилоте. Хотел было взять Барона погулять, чтоб оградить себя от всего, но за дверью соседки была тишина. Только два пятнышка рядом друг с другом. Спят. Ну, значит не судьба.

В голове гудело, как после сложнейших переговоров, затянувшихся до утра, но оставить всё как есть я не мог. Хаос требовал структуры. Мой внутренний управленец, привыкший раскладывать бизнес-процессы по полочкам, сейчас вопил о необходимости создать хоть какую-то инструкцию к этому чертову прибору, вживленному в мой мозг без наркоза и мануала.

Я открыл заметки в телефоне, перечитал свои хаотичные наблюдения, сделанные в машине, и грифель с сухим шуршанием, оставляя жирный след, пошел гулять по бумаге.

Никаких списков. Списки расслабляют. Мне нужна была логика эксплуатации.

Первое и главное — фокус. Эта штука работает как Bluetooth. Есть четкая зона уверенного приема — метров пять, не больше. Дальше сигнал слабеет, картинка сыпется, превращаясь в белый шум. Зато в замкнутом пространстве, вроде салона машины, эффект усиливается. Железяка работает как резонатор, не выпуская эмоции наружу, и там я читаю человека, как открытую книгу с крупным шрифтом.

Второе открытие стоило мне мигрени и чуть не вывернутого наизнанку желудка: толпа — это яд. Вокзал наглядно показал, что без ментального блока соваться в людские муравейники нельзя. Сотни фонящих сигналов перегружают систему за секунды. Значит, в метро или торговые центры я теперь хожу только «застегнутым на все пуговицы», максимально сужая канал восприятия.

Третий пункт пугал и манил одновременно. Контакт. Стоило мне случайно коснуться или задеть кого-то, как синхронизация подскакивала до критических значений. Если обычный взгляд — это просмотр профиля в соцсетях, то прикосновение — это взлом всей переписки за десять лет. Ощущения настолько яркие, что можно захлебнуться. Опасно. Использовать только в крайних случаях, когда нужно вывернуть душу наизнанку.

Четвертое — гигиена. Здесь всё просто: без Барона пока никак. Рыжий пес оказался моим единственным заземлением. После смены, когда в голове гудит чужая злость и тоска, собака работает как защита, вычищая токсины. Прогулки обязательны, как инсулин для диабетика.

Пятое вытекало из четвертого — сброс. Эмоции имеют свойство накапливаться в каком-то ментальном кэше. Если его не чистить, система начнет тормозить. Пока спасали только прогулки, но нужно искать альтернативы. Спорт? Хороший вариант, железо выбивает дурь. Алкоголь? Рискованно, можно спиться. Медитация? Смешно представить таксиста в позе лотоса, но почему нет.

Шестое наблюдение было самым полезным с практической точки зрения. Мой внутренний детектор лжи. Вранье ощущалось физически — как мерзкий, царапающий по стеклу звук, диссонанс между картинкой и фоном. Человек улыбается, говорит «всё хорошо», а от него фонит серым маревом. Этот скрежет ни с чем не спутать.

И, наконец, седьмое. Намерение. Оно идет впереди действия. Прежде чем ударить, закричать или побежать, человек вспыхивает. Это происходит за долю секунды до реализации, но этого мига мне хватит, чтобы уклониться или ударить первым. Намерение ярче, чем сама эмоция. Оно горит, как сигнальная ракета.

Я поставил жирную точку, чуть не сломав грифель. Перечитал написанное.

Получилось похоже на технический регламент к опасному станку или боевому роботу. Ну что ж, я всегда любил разбираться в новинках техники, особенно если эта техника теперь — я сам.

Я с хлопком закрыл блокнот и положил ладонь на обложку. Теперь, по крайней мере, я представлял правила игры.

И тут случилось странное.

Я моргнул и на периферии зрения, где-то на границе бокового обзора, пошла мелкая рябь и… мне на секунду показалось, что появилось и сразу же исчезло СЛОВО! Как всплывающий тег.

АДАПТАЦИЯ.

Я повернул голову к стене и там мелькнула цветная вспышка.

За стеной жил сосед, дядя Коля. Тихий алкоголик, который вечерами смотрел телевизор.

Обычно я «слышал» его как глухое, ватное бормотание эмоций: скука, желание выпить, сонливость или лень.

Но сейчас…

Я не просто почувствовал. Я увидел.

Сквозь обои, сквозь бетонную перегородку просочилось тусклое, грязно-бурое пятно. Оно пульсировало в такт раздражению.

Я сосредоточился на этом пятне.

Оно стало ярче. Приобрело очертания. Бурое с красными прожилками.

РАЗДРАЖЕНИЕ.

Это слово мелькнуло так же быстро и исчезло, как и предыдущий раз. Что это, мать его⁈

Додумать не успел, от пятна за стеной пошла информация. Жена не дала выпить пива. Он злится, но вяло и бессильно.

Выходит, мой мозг (или интерфейс?) адаптировался? То, что я систематизировал по старинке в блокноте с карандашом, каким-то образом усвоилось и адаптировалось. «Прописалось» у меня в башке?

Интерфейс начал создавать… визуализацию. Дополненную реальность.

HUD. Heads-Up Display. Как в компьютерной игре или в шлеме пилота истребителя.

Система построила графический интерфейс для «интерфейса». Да, в виде тегов, «всплывающих подсказок», но это позволит более точно интерпретировать ту или иную эмоцию.

Я смотрел на стену и улыбался.

Пятно пульсировало. Я видел эмоцию, идентифицировал её по цвету (бурый — вялая бытовая злость), но еще и мелькнуло СЛОВО.

Это меняло всё.

Я погасил свет на кухне.

В темноте бурое пятно за стеной стало виднее.

— Спокойной ночи, дядя Коля, — прошептал я. — Не злись на жену. Печень целее будет.

Я пошел спать. Сил таксовать в ночь не было. Завтра будет новый день. И новая калибровка приборов.

Утро началось не с кофе и даже не с традиционного собачьего лая. Оно началось с физики. Точнее, с нарушения геометрии кузова моей «ласточки».

Я вышел из подъезда, на ходу застегивая куртку. В голове уже тикал калькулятор: утро, коэффициенты горят, люди опаздывают в офисы, надо успеть перехватить жирные заказы до девяти утра.

Пока не увидел «Шкоду».

Машина стояла криво, накренившись на левый бок, как подбитый танкер.

Я замедлил шаг. Предчувствие было мерзким.

Переднее левое колесо не просто спустило. Оно лежало на диске, расплющенное и жалкое, похожее на черную резиновую тряпку.

Я присел на корточки. Провел пальцем по боковине.

В верхней части, чуть ниже протектора, я нащупал маленькую, аккуратную дырочку. Едва заметную.

Это не яма. Не саморез, пойманный на дороге. На бордюры я не наезжал.

Это шило.

Тонкое, длинное сапожное шило. Удар был нанесен точно — в самую мягкую часть боковины, чтобы резина не лопнула сразу, а стравливала воздух медленно, всю ночь. Чтобы утром владелец вышел и охренел.

Внутри Гены Петрова что-то вскипело. Душная злоба неудачника, которого опять пнули. Захотелось заорать, ударить по крылу, побежать бить морду соседу.

Но Макс Викторов перехватил управление.

Щелк.

Тумблер упал, отсекая эмоции. Мир стал четким, серым и понятным.

Я медленно выпрямился, отряхивая перчатку. Посмотрел на окна второго этажа. Шторы у Виталика были плотно задернуты. Спит, боец. Или, скорее всего, делает вид.