Мы с Егоркой помогли ему загрузить бочки — аккуратно, чтобы не повредить рыбу.
Агапит сел на козлы, взял вожжи:
— До вечера вернусь. Посмотрим, что получится.
Он тронул лошадь, телега покатилась к воротам.
Мы стояли, глядя ему вслед.
Серапион повернулся ко мне:
— Что теперь? Ждём?
Я покачал головой:
— Нет. Ждать некогда. У нас проблема. Ольха.
Серапион кивнул медленно:
— Да. Ольха. Панкрат сказал — остался запас на два дня. Может, три. Потом кончится.
Я посмотрел на коптильню, на остатки щепы в мешках.
— Нам нужен постоянный источник. Регулярный. Воз ольхи в день. Сухой. Без этого производство остановится.
Егорка, стоявший рядом, тихо:
— А где взять воз ольхи в день? В монастыре её нет. Она растет за рекой, но там… там земли Авиновых.
Я повернулся к нему:
— Именно. Земли Авиновых. Точнее — земли Заречных. Мои земли. — Пауза. — И там есть ольха. Много. Целые рощи.
Егорка открыл рот, закрыл, открыл снова:
— Тебе нужна ольха с земель Авиновых⁈
Я кивнул:
— Да. Хочу.
— Но это… это их земля! Там стража! Лесники! Если поймают — убьют! Или руки отрубят!
Я посмотрел на него — спокойно, без эмоций:
— Касьян сторожит реку. Воду. Рыбные места. Ему нет дела до дров. До леса. За лес отвечает лесник. Старый Федот. Он следит за лесом, за порубками, за лихими людьми в лесу.
Пауза.
— Мы идём к нему. К леснику. Попытаемся договориться.
Егорка смотрел на меня — с округлившимися глазами:
— Договориться? С лесником Авиновых? Он же откажет! Или доложит Савве!
Я покачал головой:
— Может быть. Может быть, откажет. Но попытаться стоит. У нас нет выбора.
Серапион слушал молча — внимательно.
Потом тихо:
— Федот… Старый лесник. Я его знаю. Он работает на Авиновых лет тридцать. Честный. Строгий. Но справедливый. Если придёшь с уважением, с честным предложением — выслушает.
Пауза.
— Но гарантий нет. Он может отказать. Может доложить.
Я кивнул:
— Я понимаю. Но ольха нужна. Без неё всё бесполезно. Копчение, обход налога, всё — без ольхи это ничто.
Серапион подумал и кивнул:
— Хорошо. Попытайся. Но будь осторожен. Очень осторожен.
Я кивнул:
— Буду.
Повернулся к Егорке:
— Егор, берём монастырский челн. Гребём на тот берег. К лесу. К избе лесника.
Егорка сглотнул:
— Сейчас? Прямо сейчас?
Я кивнул:
— Сейчас. Времени нет. Агапит проверяет сбыт. Мы проверяем снабжение. Два фронта. Одновременно.
Егорка медленно кивнул:
— Ладно. Я с тобой.
Мы пошли к причалу.
Монастырский челн стоял у края — готовый, с вёслами внутри.
Мы залезли, оттолкнулись.
Течение подхватило нас — мягко, неторопливо.
Я сидел на носу, глядя вперёд.
Егорка греб — мерно, уверенно.
Мы плыли молча.
Слева — монастырский берег. Тёмный, высокий, с соснами.
Справа — земли Авиновых.
Ровные. Ухоженные. С причалами, складами, усадьбой на холме.
И дальше — лес.
Огромный. Густой. Тёмно-зелёный.
Мои леса.
Я смотрел на них, чувствуя, как внутри всё сжимается.
Когда-то всё это было нашим. Отец владел этим. Дед. Их деды. Род Заречных.
— Мирон, а если лесник откажет? Что тогда?
Я повернулся к нему:
— Тогда будем искать другие варианты. Рубить тайно. Покупать ворованную. Искать ольху в других местах.
Пауза.
— Но сначала попробуем честно.
Егорка кивнул медленно:
— Хорошо. Попробуем.
Мы плыли дальше — молча, каждый думая о своём.
Берег приближался.
Я видел впереди небольшую пристань — деревянную, простую. За ней — тропа, ведущая вверх, в лес.
— Там, — сказал я, указывая. — Причаливай там.
Егорка повернул челн, направил к пристани.
Мы причалили — аккуратно, тихо.
Я вылез на пристань, огляделся.
Тихо. Пусто. Только шум леса — шорох листьев, треск веток, далёкое пение птиц.
Егорка вылез следом, привязал челн к столбу.
— Дальше пешком? — спросил он тихо.
Я кивнул:
— Дальше пешком. Изба лесника недалеко. Километра полтора вверх по тропе.
Мы пошли.
Тропа была узкой, извилистой, поднималась вверх по склону.
Лес вокруг — густой, тёмный. Ели, сосны, ольха. Запах хвои, земли, мха.
Я шёл впереди — уверенно, не спеша.
Это мой лес. Мои деревья. Я иду по своей земле.
Пусть бумаги говорят обратное. Пусть закон на стороне Авиновых.
Но земля помнит. Деревья помнят. Род Заречных был здесь веками. И я вернусь.
Мы шли минут двадцать.
Потом впереди показалась изба — небольшая, бревенчатая, с дымом из трубы.
Изба лесника.
Я остановился, посмотрел на избу — долго, оценивающе.
«Федот. Старый лесник. Работает на Авиновых тридцать лет. Честный. Строгий. Справедливый».
«Выслушает ли меня? Или выгонит? Или доложит Савве?»
Я выдохнул, разжал кулаки.
«Узнаю, только если попробую».
Я шагнул вперёд, к избе.
Егорка молча последовал за мной.
Я подошёл к двери, постучал — три раза, громко, чётко.
Тишина.
Потом — скрип внутри. Шаги. Тяжёлые, медленные.
Дверь открылась.
На пороге стоял старик — высокий, сутулый, с седой бородой, в простой холщовой рубахе. Глаза — тёмные, внимательные, живые.
Федот. Лесник.
Он смотрел на меня — долго, молча.
Потом медленно:
— Ты кто? Чего пришёл?
Я смотрел ему в глаза — прямо, без страха, без вызова.
— Мирон. Род Заречных. Пришёл по делу. Честному делу. Хочу поговорить.
Федот молчал — долго.
Потом медленно кивнул:
— Заходи.
Он отступил, пропуская нас внутрь.
Я шагнул через порог.
Переговоры начинались.
Внутри избы было тепло, уютно.
Печь горела в углу — жарко, потрескивая. Запах дыма, сосновой смолы, хлеба.
Федот прошёл к столу, сел на лавку, указал нам на противоположную сторону:
— Садитесь.
Мы сели — я напротив Федота, Егорка рядом со мной.
Федот смотрел на меня — долго, молча, изучающе.
Потом медленно:
— Мирон Заречный. — Он произнёс это имя медленно, пробуя на вкус. — Я твоего отца помню. Хороший был мужик. Честный. Справедливый.
Пауза.
— Жаль, что так вышло.
Я кивнул:
— Да. Жаль.
Федот налил в кружки квас из кувшина, пододвинул одну мне, другую Егорке.
— Так чего пришёл? Говори.
Я сделал глоток кваса, собираясь с мыслями.
«Говори честно. Прямо. Без увёрток. Федот — старый, опытный. Он чувствует ложь. Если соврёшь — выгонит».
Я посмотрел ему в глаза:
— Мне нужны дрова. Много дров. Регулярно. Воз в день. Может быть, больше.
Федот поднял бровь:
— Воз в день? Для чего?
— Для дела, — ответил я. — Мы с монастырём делаем копчёную рыбу. Новый товар. Дорогой. Но для копчения нужна ольховая щепа. Много. Постоянно.
Федот слушал молча.
— Ольха, — повторил он медленно. — Зачем ольха? Дрова — это сосна, ель. Ольха — мусор. Никто её не берёт.
Я кивнул:
— Знаю. Для обычных печей ольха плохо подходит. Горит быстро, жару мало даёт. Но для копчения — идеально. Лёгкий дым, без смолы, без горечи. Рыба получается золотой, ароматной.
Федот задумался:
— Копчёная рыба… — Он постучал пальцем по столу. — Слышал о таком. Богачи едят. Бояре. Дорого стоит.
— Очень дорого, — подтвердил я. — Бочка копчёной рыбы — девять рублей серебром. Может, больше.
Федот присвистнул тихо:
— Девять… — Он посмотрел на меня. — И ты делаешь такое? С монастырём?
Я кивнул:
— Да. С монастырём. По договору. Мы ловим, коптим, продаём. Прибыль делим.
Федот молчал — долго.
Потом медленно:
— И зачем тебе это? Деньги?
Я смотрел ему в глаза — прямо, без увёрток:
— Не только деньги. Я хочу вернуть свою землю. Землю Заречных. Эту землю. — Я кивнул в сторону леса за окном. — Савва Авинов забрал её у моего отца. Легально. За долг. Но это была моя земля. Моих предков. И я её верну.
