Всё казалось прочным. Надёжным.
Но под напором всё меняется. Проявляются слабые места. То, что крепко держит в покое, может лопнуть под нагрузкой.
Ну что ж, сегодня мы всё узнаем.
Сверху послышался голос:
— Мирон! Обручи готовы!
Я вылез из трюма.
На причале стояли Данила, Тихон и двое помощников. Они несли четыре железных обруча — раскалённых докрасна, светящихся.
Жар от них был чудовищным. Я чувствовал его лицом, стоя в пяти шагах.
— Котлы малые, — сказал Данила. — Обручи тоже малые. Легче работать. Но принцип тот же — надеваем горячими, ждём остывания, железо стягивает медь.
Мы спустились в трюм. Я за ними.
Подошли к первому котлу — он стоял на своём месте, соединённый трубами с коллектором.
Данила и Тихон подняли первый обруч клещами.
— На счёт три, — сказал Данила. — Раз, два, три!
Они надели обруч на котёл. Сверху. Железо коснулось меди.
Шшшш.
Шипение. Дым. Запах жжёного металла.
Обруч сел. Не плотно. С зазором в палец-два.
— Хорошо, — сказал Данила. — Пусть остывает.
Они отступили.
Я смотрел.
Железо темнело. Из красного стало бурым. Из бурого — чёрным.
И сжималось.
Зазор исчезал. Медленно. Неумолимо.
Слышался звук — тихий скрип. Стон металла. Медь сопротивлялась, но проигрывала.
Обруч сел плотно. Врезался в медь, оставляя вмятину.
— Один, — сказал Данила. — Ещё три на котлы, потом четыре на нутро — дополнительные, между старыми.
Второй обруч. Третий. Четвёртый.
К концу часа все четыре котла были окольцованы. Выглядели теперь как бочонки — медь, стянутая железом.
— Хорошо, — сказал Данила, вытирая пот. — Это усилит. Выдержат больше напора.
Я кивнул:
— А нутро? Ты говорил — ещё четыре обруча.
— Да, — подтвердил Данила. — Дополнительные. Между основными восемью. Чтобы усилить ещё больше. Там, где шов, особенно важно. Я поставлю два обруча вплотную друг к другу. Двойная защита.
Он повернулся к Тихону:
— Идём. Ещё четыре нужно греть.
Они вылезли из трюма.
Я остался.
Сел на ящик, смотрел на Зверя.
«Почти готов. Ещё четыре обруча — и всё. Дальше только огонь».
«Дальше — испытание».
Желудок свело от голода. Или от страха? Не знаю.
Я закрыл глаза, прислонился головой к переборке. Я так устал — физически и душевно! Хочется просто лечь и не вставать. Спать неделю, месяц… Но нельзя. Ещё чуть-чуть. Доделать. Запустить. Прорваться.
А там… там можно упасть. Если выживу.
Глеб шептал: «Держись. Ещё день. Всего один день. Сегодня установка обручей. Завтра запуск. Послезавтра — прорыв. Три дня. Ты выдержишь три дня».
«Ты сильнее, чем думаешь. У тебя есть то, чего нет у других. Знание. Цель. Упрямство».
«Используй это. Не сдавайся».
Я открыл глаза.
«Да. Не сдамся. Ни за что».
Прошёл ещё час.
Данила и Тихон вернулись с четырьмя новыми обручами. Раскалёнными. Светящимися.
— Последние, — сказал Данила. — После них — всё. Зверь полностью готов.
Они надели первый обруч на нутро. Между первым и вторым основными обручами. Плотно. Почти вплотную.
Ждали остывания.
Звук был громче, чем раньше. Металл пел — высокой, напряжённой нотой.
Второй обруч. Третий.
Четвёртый — последний — они надели на шов. Точно между двумя основными обручами, которые уже там были.
Теперь шов был защищён тремя обручами подряд. Тройная броня.
Данила осмотрел, кивнул удовлетворённо:
— Всё. Если это не выдержит — ничто не выдержит.
Он похлопал по нутру ладонью:
— Железное чудовище, теперь ты выдержишь любое давление!
Я подошёл.
Нутро было всё покрыто обручами. Двенадцать штук. Железные рёбра, стягивающие медное тело. Дракон в броне, закованный в железо, готов к битве.
Данила вытер руки, повернулся ко мне:
— Мирон, моя работа закончена. Железо поставлено. Всё усилено. Остальное — не моя область. Я не понимаю, как эта тварь работает. Дело за Кузьмой.
Я кивнул:
— Спасибо, Данила. Ты сделал невозможное. Ты превратил медь в сталь.
Он вылез из трюма. Тихон за ним.
Я остался один. Снова.
Обошёл Зверя. Трогал обручи. Холодные теперь. Твёрдые. Намертво сидящие на меди.
Усиление завершено, броня надета. Теперь осталось только одно — вдохнуть в него жизнь.
Я вылез из трюма на палубу.
Солнце стояло высоко. Полдень.
На причале стоял Кузьма. Опирался на посох, смотрел на баржу.
Увидел меня, кивнул:
— Обручи поставили?
— Все двенадцать, — ответил я. — Нутро усилено предельно.
Кузьма кивнул:
— Хорошо. Тогда сегодня днём займёмся последним. Толкач. Нужно установить его окончательно, притереть, проверить ход.
Я спрыгнул с баржи на причал:
— Что нужно делать?
— Толкач лежит в мастерской, — сказал Кузьма. — Деревянный чурбак, обитый кожей. Его нужно вставить в нутро, проверить, как скользит. Если туго — подточить. Если свободно — добавить кожи. Нужна совершенная плотность — не застревает, но не пропускает.
Я кивнул:
— Идём.
Мы пошли к мастерской.
Толкач лежал на верстаке. Большой — поперечником полметра, толщиной двадцать вершков. Дубовый чурбак, обитый несколькими слоями бычьей кожи.
Кожа была выварена в сале — мягкая, податливая, маслянистая на ощупь.
— Вот, — сказал Кузьма, показывая. — Замысел такой: когда пар пойдёт, кожа нагреется, разбухнет от влаги, станет ещё мягче. Она заполнит все щели между толкачом и нутром. Создаст плотность. Пар не будет проходить мимо.
Я потрогал кожу. Действительно мягкая. Скользкая от сала.
— А если сгорит? — спросил я. — Пар горячий.
Кузьма покачал головой:
— Не сгорит. Во-первых, пар влажный. Он охлаждает. Во-вторых, сало защищает — оно не даёт коже высохнуть. В-третьих, жар пара не такой высокий. Кожа выдержит. Ненадолго, но выдержит.
Он сделал паузу:
— Это не вечное решение. Через десять-двадцать часов работы кожа износится. Затвердеет. Потрескается. Нужно будет менять. Но для одного рейса туда и обратно — хватит.
Я кивнул:
— Одноразовый Зверь. Смертник.
— Именно, — согласился Кузьма.
Мы подняли толкач — вдвоём, с трудом. Он был тяжёлым — килограммов тридцать.
Понесли к барже.
Спустились в трюм. Подошли к нутру.
Один торец нутра был открыт. Внутри — пустота. Медная труба, блестящая, гладкая.
Кузьма заглянул внутрь, провёл рукой по стенке:
— Притирка добротная. Я полировал три дня. Масло, песок, тряпка. Стенки гладкие, как стекло. Толкач будет скользить легко.
Мы взяли толкач, начали вставлять в нутро.
Туго. Очень туго.
Кожа цеплялась за медь, сопротивлялась.
Мы толкали. Давили. Толкач входил медленно. Вершок за вершком.
Наконец вошёл полностью. Исчез внутри нутра.
Кузьма вытер пот:
— Хорошо. Теперь проверим ход.
Он взялся за шток толкача — железный стержень, торчащий из торца. Потянул.
Толкач двинулся. Медленно. С усилием. Но двинулся.
Кузьма тянул дальше. Толкач выползал из нутра. Десять вершков. Двадцать. Тридцать.
— Хорошо, — сказал Кузьма. — Идёт. Туговато, но идёт. Когда пар пойдёт, кожа размякнет, будет легче.
Он толкнул шток обратно. Толкач вошёл в нутро.
Повторил несколько раз. Вытягивал. Толкал. Вытягивал. Толкал.
Притирал. Разрабатывал ход.
Я стоял рядом, смотрел.
«Это сердце Зверя. Толкач. Он преобразует напор пара в движение. Пар толкает его, он толкает шток, шток крутит колесо. Простой принцип, известный веками. Все должно работать, если не развалится».
Кузьма сделал последнее движение. Толкач вышел, вошёл обратно. Мягко. Плавно.
— Готово, — сказал он. — Притёрлось. Теперь закрепим шток, присоединим кривошип, установим колёса.
Он посмотрел на меня:
— Это последнее. После этого Зверь полностью собран. Готов к запуску.
Я кивнул:
— Сколько времени?
